Я приехал в Америку в сорок семь лет с семьей, а уехал в пятьдесят три уже один. Мне одновременно осточертела и Америка, и моя семейная жизнь. Приехал летом и уехал тоже летом. Вернее, прилетел, как жук, бабочка или еще какое-нибудь безмозглое насекомое с крыльями. Я не сравниваю себя с птицами – птицы умнее, гораздо умнее человека. У птиц для сезонных миграций есть причина, у меняя ее не было, чистое любопытство, не более того, ну и расчет на то, что любые перемены будут полезны для нашей семьи. Так оно и случилось, я сделал то, что давно хотел сделать – я развелся. Сперва получил гражданство страны, которую не любил и вскоре уехал из нее навсегда – ну, ни странно ли? Разве я не насекомое? Тупое насекомое с неутоленной страстью к размножению. К производству себе подобных особей, к беспорядочному флирту и упорядоченному сексу – со всеми по порядку, как говорит моя ироничная подружка.

Сначала я прилетел в Россию из США, как бы, в отпуск, на десять дней. Дело было в июле, и мне позарез нужно было в краткие сроки выполнить свою экспресс программу. В мои планы входило найти себе женщину, заняться с ней сексом, снять со счета, накопившиеся от сдачи квартиры рубли, перевести их в доллары и благополучно вернуться на свое рабочее место уборщика в школе, где я без малого проработал три с половиной безрадостных года. План изначально провальный, и даже не потому, что я так и не затащил в отмеренные сроки в гостиничную койку ни одной бабы, а потому что я в глубине души понимал, что назад по доброй воле я не вернусь. Купленный обратный билет, на самом деле, был элементарной уловкой, наивной попыткой обмануть самого себя.

Летом труднее всего удержаться в привычных рамках работа-дом. Работать летом в школе труднее всего хотя бы потому, что вместо уже привычной вечерней смены, когда ты работаешь один, приходится переходить в дневной режим и работать в команде, состоящей из четырех человек, двое из которых твои непосредственные начальники. Начальник начальнику рознь, в моем случае это довольно амбициозные и недалекие люди, которые, как мне кажется, поставили целью своей жизни усложнить условия деятельности до предела, доходя в своих усилиях до абсурда. Лето для меня – это период стресса, я жду его наступления с содроганием. Летом приходится ломать свой привычный график с трех часов после полудня и до одиннадцати часов вечера и выползать на свет божий чуть ли ни с зарей, видеть опостылевшие рожи своих начальников, впрягаться вместе с ними в одну упряжку и тянуть ее до конца рабочего дня, выслушивая их указания, подчиняясь угнетающему ритму и выполняя все прихоти, которые приходят им в голову. В моем обычном расписании куда больше возможности работать в одиночестве и не пересекаться с другими уборщиками без необходимости. К грязной работе можно привыкнуть, но к людям привыкнуть куда сложней, особенно если они не слишком озабочены тем, чтобы соблюдать чужие границы и чтить твое право работать в своем темпе, используя привычные методы работы. Порой несогласованность в действиях и привычка выполнить работу используя грубую силу приводит к травмам, и тут будь готов к тому, что именно тебя обвинят в том, что это ты не понял то, что тебе говорят, потому что ты русский, не способный следовать сложившейся практики действий. Так всякий раз, как мой начальник брался перетаскивать тяжелую мебель из кабинета в кабинет, и выбирал меня в напарники, он демонстрировал мне свои синяки, полученные после такой нашей с ним совместной работы, которую мы обычно делали куда с меньшим шумом и пылью, когда я работал в паре с моим чернокожим сменщиком. Приходя домой, я уходил на задний двор, прихватывал с собой несколько банок пива и забивал косяк. Дом воспринимался мной как привычные интерьеры одиночества, как одеяло, в которое можно завернуться, и постараться ни о чем не думать. В один из таких дней, я зашел в интернет и забронировал перелет до Москвы, из Москвы в Минеральные Воды и обратно в Штаты. По легенде, которую придумал, я еду в отпуск. Я и сам еще не знаю, насколько трудно мне будет вернуться. Ниточка оборвалась. Мне еще предстояло объяснить жене причины своего внезапного отъезда, и по ее дрожащей в руке сигарете я понял, что она мне не поверит. Возвращаться в Россию и опять начинать все с начала она не хотела. Мы только что получили гражданство, к которому шли долгих шесть лет.

Две недели до вылета прошли на эмоциональном подъеме, у меня словно гора свалилась с плеч, я уже видел конец того срока, который сам себе отмерил и никакие аргументы разума меня не в силах были удержать.

Возвращаться в Россию было не страшно. Я допустил единственную ошибку, покинув транзитную зону во Франкфурте на Майне. Больше всего мне понравилось то, что на выходе из аэропорта можно было свободно курить, но, вернувшись в транзитную зону, я обнаружил специальную комнату для курящих и небольшой зал для занятий йогой, где мог бы провести время ожидания своего рейса на Москву, полеживая на коврике.

В первый же день моего пребывания на курорте произошло маленькое чудо. Я оставил вещи в гостинице – номер был еще не готов к заселению, – и отправился к источнику испить водички и присмотреться к обстановке.

На подходе к источнику я услышал гитарные аккорды. В Ессентуках жила семья близких друзей моей мамы: глуховатого уличного музыканта Валеры, его жены и многодетного сына-баптиста, закончившего консерваторию. Четыре года назад через знакомых я получил весточку, что Валера скончался, что было не удивительно, поскольку он был уже пожилым человеком с набором соответствующих его возрасту недугов и вредных привычек. Я невольно подумал о том, что вот уже несколько лет этого человека нет в живых, но звуки гитары на улицах города все еще напоминают о его былом присутствии на этой земле. Что если это его сын, который тоже был гитаристом? Но нет, силуэт человека с гитарой не походил на молодого паренька, играл человек в солидном возрасте, и чем ближе я подходил, тем очевиднее становилось, что это давно упокоившийся в моем сознании Валера, о котором я с таким сожалением только что размышлял.

– Бог мой, Валера, ты ли это?! – воскликнул я в изумлении.

– Да, я. А кто вы, я что-то не узнаю?

– Я Алик, Алевтины Павловны сын.

– Алик! Как ты здесь очутился? Ты же в Америке!

– Приехал в отпуск. Это мой первый день. Я так рад, что тебя увидел! Представляешь, мне сказали, что ты умер!

– Неужели? От кого ты мог это слышать? Я сильно болел, мне сделали сложную операцию, всего разрезали, заменили артерии, вставили трубки, и заново собрали. И вот, как видишь, я опять в строю, играю, зарабатываю себе на жизнь, еще сыну помогаю. Ты же не знаешь, что Коля развелся.

– Как развелся? У него же четверо детей!

– Вот так, все бросил, детей, бизнес и уехал в Геленджик. Сейчас там пытается бизнес наладить. Ничего не получается. Он же не торгаш по натуре. Я ему говорил: бросай ты это дело, возвращайся в специальность, зарабатывай тем, на что учился. Он ведь неплохой музыкант, закончил консерваторию, что он с этими шмотками связался? Взял кредиты, сейчас эти кредиты на нас повисли, приходиться работать, чтобы проценты платить, а он сбежал и в ус не дует. Жена, дети малые. Жена эта, правда, никчемная. Не работала ни дня, дома бардак, я его понимаю, ему тяжело было, крутился как мог, а она только на шее у него сидела, все заграницу мечтала уехать. Ты, вот, был там знаешь, как там тяжело. А им же молодым не объяснишь, они лучше нас все знают.

– Вот так новости! Не ожидал такого от Коли. Все же четверо детей, он же на алиментах разорится.

– Да жена и хочет его в тюрьму посадить, машину забрать, у него же нет ни шиша, одни долги. Она и квартиру нашу обчистила, все продала, что только можно было, котел нагревательный сняла, забрала детей и к родителям в Астрахань умотала.

– А в церковь-то он ходит, не знаешь?

– Ушел он из этой секты, слава Богу! Хоть с этим закончил, мало того, что в долгах как в шелках, так он еще и десятину столько лет платил. Везде деньги. Банки нас достали. Коллекторы звонят каждый день, пришлось телефоны поменять. Коля сейчас банкротство на себя оформляет, но там тоже деньги на адвоката нужны. Куда деваться, иначе посадят.

– Да не должны. Разве если он от алиментов будет уклоняться.

– От этой стервы все можно ожидать. Она грозилась, что в суд подаст за то, что он машину на мать записал. Дела, в общем… Сам-то как? Как тебе Америка, в Россию не тянет?

– Как не тянет, вот, не выдержал, приехал в отпуск, нужно отдохнуть, хочу оградку маме на могиле поставить.

– Да, мама у тебя хороший человек была. Добрая очень, гостеприимная. Когда заболела, никому даже вида не показала. Для меня шок был, когда узнал, что она умерла. Жаль, на похоронах не удалось побывать.

– Как же не удалось, Валера, ты еще гроб помогал нести. Мужиков не хватало, пришлось тебя просить.

– Правда? Я что-то уже забывать начал. Ты меня извини – возраст. Что тебе сыграть? Я так рад, что тебя увидел!

– Я-то как рад, что ты живой! Это же чудо просто!

– Ну, значит долго жить буду.

– Куда теперь торопиться? У тебя сын, внуки, работа. Играй, что сам желаешь, я рядом постою послушаю.

– Закурить у тебя есть?

– Ты что ли еще и куришь?

– Я и выпить могу, у меня в подвале сорок литров вина стоит. Заходи вечерком, посидим, поговорим. Я супруге скажу, она стол сообразит. Столько лет не виделись!

Я достал сигареты, мы закурили. Валера взял несколько аккордов и заиграл вальс Доги из фильма «Мой ласковый и нежный зверь». Сухие пожелтевшие пальцы музыканта перебирали гриф, не всегда успевая за мелодией, но, в целом, Валера выглядел неплохо – в белой рубахе, аккуратно отглаженные брюки. Он чем-то напоминал мне уличного музыканта из еврейского местечка на ярмарке: печальные мудрые глаза, большие мочки ушей, доминирующий на лице крючковатый нос. Ярко светило утреннее солнце, мимо шли праздные люди, я курил и чувствовал себя счастливым – первый мой день в городе подарил чудо встречи с близким человеком, который выкарабкался с того света, чтобы дарить радость другим людям и помогать близким.

С этой нечаянной встречи я окунулся в сказочную атмосферу этого города, насыщенную возможностями для завязывания новых знакомств, флирта, общения, разговоров по душам. Я хотел стать частью этого пространства, говорить с каждым встречным, любить всех женщин, приводить в дом сирых и убогих, слушать их запутанные истории жизни и воображать себя посланником небес, призванным решить их проблемы одним фактом своего физического присутствия. Я наслаждался Россией, русским языком, опьяняющим чувством свободы. Я не годился для Америки. Я был слишком своенравен. Чтобы победить эту своенравность в себе, нужно было стать другим человеком, но я им не стал. Мне не с руки было биться с гражданами этой страны за место под солнцем, когда у меня было свое. Первое время жизни в США я пребывал в эйфории. Мне казалось, что еще немного, и страна с ее безграничными возможностями откроется для меня, и я в один миг стану сильным, свободным и независимым. Вместо этого, она загнала меня в резервацию для белых. Все в этой стране говорило мне, что я чужой. Слишком сложный, слишком ранимый, слишком требовательный и неблагодарный. Я инвестировал в эту страну свой труд, время и деньги. Страна высосала меня и выплюнула как бесполезный инородный организм, раздражающий простых американских парней, живущих представлениями и предрассудками девятнадцатого века, с их наивной верой в грубую силу, семейные ценности, приземленного и глуповатого Бога.

Всегда мечтал знать иностранные языки. Теперь, когда я мог читать, писать и говорить на английском он стал мне неприятен. У меня не было тем для разговора, больше всего мне хотелось побыть в тишине, я все больше и больше погружался в молчание и одиночество. В качестве компенсации, в мою жизнь вошел алкоголь и разрешенная в моем штате марихуана. Траву можно было приобрести, предъявив водительские права, в которые никто даже не заглядывал. Десятидолларовой дозы хватало на неделю.

Первое время мне казалось, что это прекрасная замена несостоявшимся надеждам на нормальную адаптацию. Сидя на заднем дворе своего дома, который мы с женой приобрели в кредит через два года после приезда, я часами наблюдал в небе порнографические шоу, которые устраивали в мою честь облака. Однажды я увидел огромную вагину, которая хотела меня поглотить и понял, что с меня довольно.

– Кончай свои шуточки – обратился я к Богу, – давай поговорим серьезно.

– Давай! – согласился Господь, и с тех пор наши беседы с ним стали привычным элементом досуга. Наши с ним диалоги большей частью носили шутливый характер. Я любил немного подразнить старика. Ему было скучно с серьезными до уныния поклонниками, а со мной он мог позволить себе быть самим собой. Господь любил мои шутки и прощал мне мою дерзость. Постепенно я понял, кто я для него – я был мальчиком на качелях в его саду. К счастью, наркотик не успел стать моей привычкой. Возвращаясь в Россию, я знал, что там он мне не понадобится. Я все еще верил в удачу и желал как можно дольше оставаться мальчиком на качелях в саду у Господа своего.