© Олег Харит, 2025

ISBN 978-5-0065-7672-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Отказ от ответственности

Все события, описанные в этом рассказе, являются художественным вымыслом. Любые совпадения с реальными людьми, местами, событиями или организациями случайны и не несут умысла. Рассказ не претендует на научную, религиозную или философскую истину, а представляет собой авторское осмысление темы жизни, смерти и сознания. Читатель сам волен интерпретировать идеи, изложенные в тексте.

1

Луи вошёл в бар в конце бесконечно тянущегося бульвара, застроенного старыми домами, выцветшими вывесками и редкими фонарями, издававшими слабый жёлтый свет. На улице заметно усиливался вечерний ветер, который, казалось, шуршал опавшими листьями так, словно те были бумажными фантиками от давно забытых праздников. Дверь бара поддалась с лёгким скрипом, пропуская Луи внутрь: в тёплый полумрак, пропитанный запахами пролитого вина, старой древесины и дешёвых сигар. Он ощутил на языке привкус душного воздуха – смесь пыли, нотки табака и каких-то сладковатых духов, которые, видимо, оставались здесь воспоминанием о прошлых посетителях.

Этот бар, именуемый на вывеске просто «Le Vieux Siècle¹», возможно, когда-то был оживлённым местом, где художники и поэты спорили о вечном, где молодёжь, полная сил, собиралась, чтобы отметить свои маленькие победы, и где старики приходили, дабы поговорить о том, как мир меняется не в лучшую или худшую сторону, а просто неотвратимо движется куда-то вдаль. Сейчас же внутри было почти пусто: лишь несколько полутёмных столиков под жёлтыми лампами, стойка, на которой тусклым бликом отражались бокалы, да бармен, который лениво отёр губку о деревянную поверхность.

Луи несколько секунд стоял на пороге, прислушиваясь к собственным шагам. Казалось, что каждый его шаг отдаётся не только эхом, но и тихим скрипом половиц, словно бар приветствовал его с небольшой опаской: «Кто ты такой и зачем сюда пришёл?» Он снял с шеи тёплый шарф, огляделся и вдруг увидел знакомую фигуру. Антуан сидел за угловым столиком, почти спрятавшись в полутьме. Фигуру освещал одинокий жёлтый светильник на стене рядом: свет падал на его плечо, отчего оно слегка поблёскивало в полумраке. Это был друг, с которым Луи не виделся, казалось, целую вечность. Когда-то они проводили массу времени вместе – философствовали, спорили о книгах, спорили о природе мироздания и даже чуть не ссорились на почве, казалось бы, абсурдных жизненных мелочей. Но годы разлучили их, и Луи не мог сейчас сходу даже вспомнить, когда в последний раз они виделись вживую. Может, год назад, а может, десятилетие?

– Антуан! – воскликнул Луи, хотя голос его выдал лёгкое волнение. Ведь порой самое сложное – это вернуться к людям из своего прошлого, особенно когда не уверен, что они всё ещё такие же, какими были раньше.

Антуан медленно поднял голову, и в его тёмных глазах отразилось любопытство, смешанное с лёгким удивлением. Он выглядел немного уставшим, но всё таким же, каким Луи его помнил: аккуратная борода, удлинённые волосы, тонкая улыбка, в которой угадывалась прежняя ироничность. На нём был старомодный пиджак, немного потрёпанный по краям, и белая рубашка, ворот которой отгибался не совсем ровно, как бывает у людей, привыкших не слишком обращать внимание на строгие детали.

– Луи? – проговорил Антуан и откинулся на спинку стула, словно не веря глазам. – Старина, когда же мы виделись в последний раз? Подсядь, если хочешь.

Луи не заставил себя долго просить: словно притягиваемый магическим импульсом, он подошёл, опустился на скрипучий стул и понял, что внутри у него странно тепло. Это было чувство одновременно ностальгии и чего-то ещё не до конца понятного, словно тяжёлое предчувствие, что они оба находятся на пороге какого-то важного открытия. Но пока всё казалось удивительно нормальным: старый друг, старый бар, вечер и лёгкое вино, ведь на столике перед Антуаном стоял бокал с красной жидкостью, успевшей несколько нагреться от комнатной температуры.

– Я думал, мы больше не увидимся, – честно признался Луи, глядя на знакомые черты лица напротив – Ну, жизнь оказывается куда непредсказуемее, чем любая философия, – усмехнулся Антуан и, чуть пригубив вина, продолжил: – Хотя мы когда-то думали, что если постараться, то сможем рационально объяснить все странности бытия. Помнишь те наши разговоры? Ты был заядлым поклонником Платона, а я всё упрямился, разводя руками и говоря, что у Аристотеля более ясный подход к жизни…

Луи улыбнулся, вспомнив, как в студенческие времена они часами сидели за столами в маленьких бистро, споря о природе идей, об истинном бытии и о том, существует ли, в конце концов, какая-то абсолютная истина. Впрочем, с годами пыл тех споров угас, а может, наоборот, перешёл во что-то более глубокое, ведь теперь они обсуждали, скорее, вопросы жизни и смерти, начала и конца, смысла и его отсутствия.

– Кстати, о философии, – задумчиво начал Луи, обводя взглядом зал. Бар казался ему чуть больше, чем раньше, хотя, возможно, это из-за пустоты: кроме них и бармена, прятавшегося за стойкой, других посетителей в зале не наблюдалось. – Скажи, ты не находишь странным, как быстро меняются взгляды людей на такие фундаментальные вопросы? Стоит лишь смениться паре поколений, как новые концепции вытесняют старые, а потом эти новые концепции объявляют устаревшими…

– И при этом, – подхватил Антуан, наклоняясь ближе, словно опасался, что кто-то может подслушать, – фундаментальных ответов никто найти так и не может. Люди продолжают повторять, что боятся смерти, что ищут смысл жизни, а что в итоге? Проходят века, а мы топчемся на том же месте, только в другой обуви. Одни изучают тексты Платона и восхваляют его «мир идей», другие апеллируют к Аристотелю с его логикой и причинно-следственными связями, а третьи сейчас жадно хватают идеи новых философов, которые пытаются нивелировать границы между человеком и цифровыми технологиями.

– Да, – согласился Луи и провёл рукой по краю стола, ощущая под пальцами шероховатую поверхность. – Интересно, почему так происходит? Неужели ответ на самый главный вопрос – зачем мы живём? – настолько глубоко спрятан?

Антуан усмехнулся и указал ему на бокал:

– Смотри, у меня вино, у тебя пока ничего. Может, закажем себе по бокалу? Мы не виделись столько времени, вполне можем позволить себе старую добрую традицию – философствовать за вином. А вдруг мы всё же нащупаем ту самую недоступную грань истины, о которой мудрецы спорят уже тысячелетиями?

Луи кивнул, и к нему вдруг вернулась куча воспоминаний: как они с Антуаном юными студентами пили вино поздно вечером, когда за окнами сгущался городской шум, как вели долгие разговоры о природе реальности, о том, почему люди выбирают верить во что-то большее, чем физический мир, и как часто эти рассуждения заканчивались тем, что они всматривались в звёздное небо, с трудом различимое сквозь вечерние огни. Те времена казались такими далёкими, словно принадлежащими не просто прошлому, а другой жизни. Вот сейчас они здесь, за столиком в полупустом баре, по странному стечению обстоятельств встретились вновь, словно какая-то шутливая рука судьбы решила пересечь их пути именно тогда, когда никто этого не ждал.

– Бармен, – негромко позвал Луи, поднимая руку. – Можно ещё бокал красного? И, возможно, у вас есть что-нибудь вроде лёгкой закуски?

Бармен, казалось, услышал его не сразу – словно отдалённый персонаж из театральной постановки, который ждал своей очереди появиться на сцене. Затем он кивнул, покорно улыбнулся и перевёл взгляд на пустые полки, где стояли несколько бутылок. Спустя минуту он скрылся в закутке, вероятно, за очередной бутылкой вина. Это дало Антуану и Луи время погрузиться в очередную волну разговора.

– Вот как ты жил все эти годы? – спросил Антуан, прислонившись к спинке стула и слегка наклонив голову набок. – Я ведь помню, ты говорил, что планируешь уехать из города, сменить обстановку. Но потом ни слуху ни духу. Было время, я думал, может, ты вообще в другую страну перебрался.

– Честно говоря, и сам не знаю, как ответить, – признался Луи. – Будто всё смешалось. Я вроде бы уезжал, хотел начать новую жизнь, пробовал себя в разных проектах, но… – Он замолк на мгновение, пытаясь сформулировать внутренние ощущения. – Знаешь, такое чувство, что все эти годы прошли как в тумане. Утро – вечер, разговоры – забывчивость, встречи – расставания… И всё как-то быстро исчезает из памяти.

– Могу понять, – отозвался Антуан, с лёгкой задумчивостью скользя взглядом по стенам бара, где висели некогда яркие афиши старых театральных постановок. Шрифт на них выцвел, и было трудно прочесть даже названия спектаклей. – Я тоже чувствую эту… расплывчатость. Как будто мы существуем в каком-то промежутке, где время ведёт себя совсем не так, как должно. Знаешь, люди обычно говорят, что чем старше становишься, тем быстрее летят дни. Но тут речь не о возрасте. Скорее, кажется, что сама жизнь стала какой-то странной, лишённой опоры, будто бы скользкой под ногами.

– Да, – подтвердил Луи, чувствуя, как внутри него поднимается лёгкое волнение. – И вот мы снова сидим вместе, говорим о философии… словно и не проходило этих лет. Вспоминаю наши былые беседы. Мы тогда часто цитировали Платона, ведь он утверждал, что существует мир идей, первообразов, а наш мир – всего лишь их отражение. Так вот, иногда я думаю: а что, если мы и есть те самые тени на стене пещеры, а реальность, которая настоящая, находится где-то за пределами наших ощущений?

– Вспомни Аристотеля, – парировал Антуан. – Он бы сказал, что мы вполне реальны, что мы часть цепочки причин и следствий. Он смотрел на вещи более приземлённо: ему нужно было всё систематизировать, раскладывать по полочкам, находить логику во всём сущем. Может, и нам стоит сейчас отринуть метафизику и попытаться понять, что именно нас сюда привело.

– Как бы там ни было, – Луи слегка пожал плечами, – факт в том, что мы оказались здесь, в этом баре. И, надо признать, атмосфера у этого места… несколько необычная. Я раньше о нём не слышал, хотя вроде много гулял по городу. Удивительно, что такой бар, к тому же с таким говорящим названием – «Le Vieux Siècle», – оказался незнаком мне.

– У меня похожие мысли, – вздохнул Антуан, посмотрев на полуосвещённого бармена, вернувшегося на своё место. Тот поставил перед Луи бокал красного вина и что-то вроде тарелочки с сыром, над которой витал слабый аромат пряных трав. В другом конце помещения вдруг зашипела старенькая колонка, будто пытаясь выдать из своих динамиков забытый фоновый мотив, но быстро затихла.

Луи взял бокал и сделал небольшой глоток. Вино оказалось терпким и чуть вяжущим, но с приятным послевкусием. Он почувствовал, как оно согревает горло, и невольно задумался: «Почему в каких-то моментах жизни вино дарит лёгкость, а в других оно кажется символом грусти и раздумий?» Возможно, ответ кроется не в самом вине, а в том, что у человека на душе.

– Когда-то мы спрашивали себя, почему люди так боятся смерти, хотя все понимают её неизбежность, – вспомнил Антуан, отставляя свой бокал. – Мы даже спорили: ты говорил, что страх – это естественная реакция на неизвестность, а я утверждал, что люди боятся не самой смерти, а того, что оставят незавершённым в жизни.

– Хорошо помню наши споры на эту тему, – тихо хохотнул Луи. – У нас были целые ночи, когда мы обсуждали смысл жизни, смиренность бытия, не глядя на часы. Но чем дольше мы говорили, тем меньше находили ответа. И всё же тогда эти разговоры казались… – он сделал паузу, подбирая слова, – настоящими, живыми, полными искорок юношеского энтузиазма. Сейчас же я чувствую, что мы говорим об этом скорее как о чём-то далёком, почти чужом. Словно мы не просто постарели, а… стали иначе воспринимать сам факт существования.

– Может, мы просто устали? – Антуан пожал плечами, и в его жесте отразилась лёгкая горечь. – Столько лет прошло, мы прошли через разные обстоятельства, многое повидали. Это естественно, что вопросы, когда-то будоражившие нас, теперь кажутся изношенными или даже отчасти бессмысленными. Но, знаешь, я всё равно не могу отказаться от этих мыслей. Меня до сих пор волнует, есть ли у жизни какой-то объективный смысл или всё основано лишь на субъективном восприятии?

– Субъективности, – повторил Луи, провёл пальцем по ободу бокала. – Часто люди говорят: «Моя жизнь – это только моё дело, и я придаю ей тот смысл, какой хочу». Но почему-то меня это никогда не удовлетворяло. Я чувствовал, что, если бы было так просто, мы не погружались бы в многовековые труды философов. Если бы всё сводилось к «каждый сам решает», то не нужна была бы вся эта культурная, религиозная и философская надстройка, которая сопровождает нас веками.

– А вспомни Сократа, – мягко напомнил Антуан. – «Я знаю, что ничего не знаю». Разве не в этом ироничном парадоксе кроется наша вечная потребность понимать, постигать, узнавать? Мы не можем довольствоваться простой формулировкой «каждый сам решает». Мы стремимся найти что-то универсальное, а наталкиваемся лишь на несогласия, противоречия, конфликт идей…

– Парадокс ещё и в том, – перебил Луи, – что эти идеи, о которых мы тут спорим, кажутся настолько абстрактными, что иногда я думаю: «А имеет ли всё это практическую ценность для обыкновенных людей?» Ведь многие просто живут, влюбляются, работают, умирают – и не задаются большими вопросами.

– Вполне возможно, – кивнул Антуан. – Но, видишь ли, человек однажды ловит себя на мысли: «А что после меня останется?», «Зачем всё это было?», «Почему мир устроен таким образом?» И вот с этого момента он уже не может вернуться к прежней безмятежности. Конечно, кто-то становится циником, кто-то уходит в религию, кто-то начинает изучать древних философов, а кто-то сбегает от этих вопросов в рутину. Но от самих вопросов не убежишь.

Луи поднял бокал, посмотрел на густую красную жидкость на свет лампы. На мгновение ему показалось, что это не вино, а нечто более плотное, почти бархатное, будто символизирующее кровь или жизнь в самом метафизическом её понимании. Он моргнул, и видение исчезло, оставив лишь терпковатый напиток.

– Интересно, как сильно мы изменились за это время, – сказал он наконец, глядя в глаза Антуану. – Каждый из нас прошёл свой путь, но, заметь, как мы быстро перескочили на старые добрые разговоры о смысле и смерти. Будто никто из нас и не жил реальной жизнью все эти годы. Как будто только и ждал, чтобы вернуться к этим вопросам.

Антуан чуть улыбнулся, в его взгляде была тёплая грусть:

– Может, мы и правда люди, обречённые вечно искать ответы, которые не найдутся. Но знаешь, что самое интересное? Я не чувствую разочарования в этой беседе, как когда-то давно. Скорее, это похоже на тихую радость, будто я рад, что мы вообще можем вести этот разговор. Что мы сидим здесь, вместе, в какой-то точке мироздания, и хотя бы пытаемся разобраться в сути вещей. Наверное, в этом и есть некая магия философии – она даёт нам ощущение, что мы не просто плывём по течению, а пытаемся его осознать.

Луи положил руку на край стола, ощутил прохладную поверхность, потрогал скатерть, которая была чуть помятой, но с изящным узором виноградной лозы.