Часть 1

Веселись, юноша, в юности твоей,

и да вкушает сердце твоё радости,

Екклесиаст Глава 11

Глава первая

Холодным декабрьским утром, когда блеклое солнце едва озаряло седой замёрзший город, закованный ледяными обручами каналов, в обыкновенной советской семье инженера и учительницы родился мальчик. В этот час, пребывая пока что в полном неведении, его отец, как и положено всем, ожидающим чуда рождения, в сильном волнении перетаптывался с ноги на ногу и жутко мёрз под окнами старого, но всё ещё крепкого здания родильного дома. В кармане новоиспеченного папаши похрустывал ледяной шкалик водки. На лице застыла наивно-виноватая улыбка человека, впервые исполняющего непривычный ритуал. Неподалёку, в таком же неловком положении участников нерепетированного действа, виднелись две-три мужские фигуры неопределённого возраста. А поодаль, в глубине больничного двора, на рассохшейся лавочке какой-то лихой субъект, захмелевший от мороза и непривычной утренней порции огненной воды, открыто выпивал с больничным дворником, время от времени панибратски хлопая его по плечам и вскрикивая:

– Сын! Понимаешь, батя – сын у меня!

Инженер Валерий Никодимович Туманов, стройный сухощавый мужчина лет около тридцати, подходя к роддому, уже один раз приложился к скользкому горлышку маленькой бутылочки. Будучи по натуре трезвенником, сейчас он с неудовольствием ощущал, как приятное спиртовое тепло, так уютно плескавшееся у него внутри, быстро растворяется вместе с паром в густом морозном воздухе. Постояв ещё минут пять под заиндевевшими окнами, взволнованный предстоящим событием супруг решительно направился к входу в таинственное для большинства мужчин заведение, где и был совершенно ошарашен радостным известием. Полчаса назад у него родился наследник, вес три семьсот, роды прошли нормально.

– А теперь ступайте-ка домой, папаша! – строго приказала оторопевшему от счастья инженеру пожилая приземистая женщина в белом халате. – Роженице отдых нужен – завтра приходите.

Туманов вышел на улицу, и какое-то новое тёплое чувство внезапно поднялось у него из взволнованной груди, окатило неведомой радостью всё его существо, и, наконец, разродилось осознанием, что он теперь настоящий отец. И что только что любимая женщина родила ему сына. Захотелось крикнуть во всё горло и застыть надолго прямо посреди больничного двора невыносимо счастливой статуей. Но вместо этого он быстрыми шагами подошёл к лавочке, где его собрат по счастливому событию разливал остатки водки в довольно приличные гранёные стаканы, которые, видимо, были на время позаимствованы где-нибудь в родильном отделении расторопным дворником.

Сдружившиеся собутыльники вопросительно посмотрели на подошедшего мужчину и на миг приостановили процесс потребления. Туманов залихватски выхватил из-за пазухи свой подмороженный шкалик, щедро подлил водки незнакомцам. И сделав жадный глоток, который прикончил остатки ледяной жидкости, выдохнул прямо в сморщенное свекольное лицо дворника:

– Сын…

*****

Алёша Туманов в отличие от многих людей удивительно хорошо помнил своё детство и юность. Ну, конечно же, не так ярко, как хотелось бы, да и многие подробности не успевала отложить в себя маленькая юркая память крепкого любопытного малыша, который так радовал папу и маму (папу в особенности) своими живыми способностями к обучению и тягой ко всему новому. Но, тем не менее, повзрослев, Алексей мог легко припомнить интересные игры в тарелке с борщом, когда твёрдые капустные листки превращались в пиратские шхуны, кусочки картошки заменяли собой грозные скалы и рифы, а неприятные до тошноты желтоватые лепестки варёного лука должны были изображать страшных ядовитых медуз. Часто на ум приходил случай первого своего «подвига», когда маленький Алёша смело взял на себя вину нравившейся ему кукольной голубоглазой девочки, которая в детском садике сломала страшноватую новую игрушку и ни за что не хотела в этом признаться.

Правда, в каком возрасте происходили все эти обеденные тарелочные баталии и рыцарские поступки, повзрослев, он затруднился бы ответить, да и не это было важным. Важным были запомнившиеся подробности далёкого детства, которые словно непонятное предостережение добрых сил, помогали ему не закоснеть в застывающем на глазах взрослом мире. В жестковатом колючем мире, где необычные фантазии и джентльменские проявления становились не только невозможными, но и часто грозили серьёзными неприятностями.

Его отец, инженер Валерий Никодимович Туманов по советским меркам женился довольно поздно – в тридцать один. Но свою избранницу, недавнюю выпускницу педагогического института, обожал до полного умопомрачения. Будучи от природы тихим застенчивым человеком, Валерий долго не решался заговорить с крупной рыжеватой красавицей с хитрым лисьим прищуром, которая каждое утро встречала его строгим взглядом в первом классе «Б», куда он перед работой приводил свою маленькую шуструю племянницу. Её родители, а вернее родной брат Валерия Константин, вместе с женой в то время укатил на шесть месяцев по молодёжной путёвке куда-то под Тюмень. И перед отъездом вверил своё ненаглядное разбалованное сокровище заботам старенькой бабушки. А заодно и заручился честным словом Туманова лично сопровождать маленькую первоклассницу в школу, которая была в двух минутах ходьбы от его дома. После занятий Лидочку встречала бабушка, а Туманова весь день преследовал образ ядрёной учительницы, которая при встрече с ним напускала на себя неприступный вид и, осторожно пропуская Лидочку в тихо гудящий за спиной класс, всегда с укоризной без всякого кокетства качала головой:

– Ну вот, вы снова опаздываете, товарищ инженер…

Туманов же, выходя из школы, каждое утро давал себе слово сбежать с обеда и пригласить эту чудесную молодую женщину куда-нибудь, ну, скажем, в театр, где давали «Женитьбу Бальзаминова», или в кино, где неистовствовал неотразимый Бельмондо. Но к середине дня под ищущими, слегка насмешливыми взглядами молоденьких сослуживиц, его уверенность безжалостно таяла. А когда звенел звонок конца рабочей смены, все дерзкие пылкие намерения пропадали без следа. «А вдруг у неё уже кто-то есть?» – этот избитый вопрос вставал перед молодым мужчиной непреодолимой преградой.

Неизвестно сколько бы продлились инженерные мучения, но однажды зимой невыносимо желанная учительница попросила зайти к ней как-нибудь после уроков, предупредив, что разговор будет о Лидочке.

– Если, конечно, вы сможете – мы рано закрываемся, – официальным сухим тоном закончила она свою просьбу. И увидев загоревшийся взгляд Валерия, неожиданно смутившись, скрылась за дверью учительской.

Туманов был поражён и совершенно счастлив. Не думая ни о чём, он вызубрил расписание первого «Б» наизусть и, дав себе для некоторого успокоения один день, взял на заводе отгул. На следующий день, дрожащим от волнения подростком он явился в школу к концу четвёртого урока.

Её звали Вероника Николаевна. И хотя он мысленно твердил это имя вот уже три месяца по сто раз на дню, здороваясь, Туманов ухитрился перепутать её отчество, отчего сразу впал в отрешенную меланхолию. Невнимательно выслушав довольно долгое изложение шалостей и успехов племянницы, не помня себя от страха, он хрипло произнёс:

– Гм-хм… Простите, Вероника… Николаевна… Я очень хочу с вами встретиться…Ну, как бы это правильно сказать…..Вне школы.

Несколько мгновений в пустом классе стояла неприятно-скучная тишина. Первой в себя пришла она. Слегка подведённые тушью прищуренные глаза, сверкнув, наткнулись на виноватый взгляд испуганного мужчины, после чего её губы тихо произнесли согласие. С этого дня и началась большая как небо любовь Валерия, неизбежным результатом которой через год и стал сын Алексей, первый и последний отпрыск четы Тумановых.

* * *

Давно минул сероватый зимний день, когда инженер Туманов, будучи совершенно пьяным всего второй или может быть третий раз в жизни, не раздеваясь, заснул у себя в квартире под ритмичное тиканье дедовских ходиков. Наутро, с трудом проснувшись, он не сразу понял, в чём дело. Но, вспомнив о том, что Она вчера родила ему сына, Туманов радостно рассмеялся и, посмотрев на старинную фотографию своего деда, Валериана Алексеевича, стоявшую на книжной полке, твёрдо решил, что сына назовёт Алексеем.

Что говорить – дед был на фото что надо: с нафабренными длинными усами, в которых пряталась лёгкая мужественная улыбка и в роскошной железнодорожной форме времён первой мировой войны. Пращур важно восседал на высоком стуле с резной спинкой, и, положив руку на мраморный постамент с чахлой пальмой, покровительственно смотрел на невидимого фотографа.

А уже через шесть лет, маленький Алёша, в который раз перебирая содержимое своего новенького портфеля, тоже искоса поглядывал на фотографию своего блестящего прадеда и важно шевелил про себя несуществующими усами. Тем временем отец стоял у двери и, теребя в руках погасшую папиросу, философски размышлял о быстротечности времени. На мгновенье взгляды отца и сына пересеклись. И оба вдруг почувствовали что-то похожее на отчуждённую, не имеющую к ним никакого отношения грусть. У сына это неожиданное чувство походило скорее на нежную, ещё не омрачённую созреванием любовь к высокому мужчине с мятым окурком в руках. Отец же, глядя на аккуратного мальчика в наглаженной школьной форме, увидел в нём своего будущего внука, от чего внутренне поёжился. И вдруг понял – он неумолимо стареет, и едва уловимая неизбежность быстрой смены поколений впервые опробовала на нём свои беспощадные нотки.

Но долго грустить, как правило, не получалось – мать, торопившаяся на работу в новую школу с математическим уклоном, звала своих мужчин на кухню, где весело шипели румяные оладьи, а в ожидании неторопливых домочадцев начинал остывать крепкий грузинский чай. Месяц назад ей пришлось долго уговаривать директора школы, чтобы Алёшу приняли в первый класс – мальчику ещё не исполнилось и шести лет. Но после того, как её бывшая начальница лично проэкзаменовала юного «вундеркинда», сомнений в его способностях не осталось. И школьные правила в этот раз были слегка нарушены.

После привычно-вкусного завтрака, инженер Туманов (вот уж неделю как главный инженер) шёл со своим сыном мимо старой школы, где впервые увидел и полюбил его мать, и где, собственно, и началась вся эта история. Туманов-младший наотрез отказался давать руку отцу и гордо семенил рядом, слегка размахивая шероховатым коричневым портфелем с блестящим замком. Каждый раз знакомая улица выглядела по-новому, заставляя новоиспечённого первоклассника с любопытством озираться по сторонам.

Несмотря на свой не совсем школьный возраст, на втором уроке, после торжественной линейки, Алексей сразу по-хорошему выделился из шумной нарядной толпы первоклашек. Он прекрасно знал, где право, а где лево, и без труда слагал и вычитал яблоки и груши, нарисованные в букваре. На уроке правописания, его косые палочки оказались лучше, чем у всех. И только он, да ещё одна девочка в длинных косичках умудрились не испачкаться в чернилах и не поставить кляксы в новеньких тетрадях для прописи. Одним словом, в школе Алёше понравилось. И когда после положенных трёх уроков он увидел в нарядно покрашенных воротах любимое мамино лицо, он резко поднял вверх ладошку с пятью растопыренными пальцами – первая «пятёрка»!

Закружились школьные дни, вперемешку с быстро мелькающими каникулами, и неудержимо полетело вдаль октябрятско-пионерское детство, разламываясь надвое долгожданным обжигающим летом. Начиная с пятого класса, инженер Туманов на радость сыну «выбивал» из заводского профсоюза путёвку на все три смены в пионерлагерь на крымском взморье. Эти три месяца были непрерывным праздником для Алексея. Заповедной планетой бесконечного невинного счастья. А по мере взросления – и незнакомым захватывающим чувством мужского созревания. Об этом нужно рассказать особо.

Многие пионерские лагеря в восьмидесятые годы прошлого столетия были своеобразным оазисом свободы для подрастающего поколения, скованным лишь необременительными ритуалами утренних линеек, к которым добавлялась череда нелепых, но порою неожиданно весёлых конкурсов. Это было цельное неделимое лето без родителей, со своим собственным чемоданом в камере хранения и первыми самостоятельными решениями, что надеть вечером, если вдруг пошёл дождь.

Но в десять, а тем более в четырнадцать лет некогда задумываться о том, что ограничивает твою свободу и где она проявляется в полной мере. Времени на все забавы пионерской жизни вечно не хватает, и спать в двадцатиместной палате, за открытой дверью которой тихо дышало ночное море, Алексей всегда ложился с большой неохотой. Все привычные страшилки перед сном за многочисленные летние сезоны сообразительный мальчик выучил наизусть и даже дополнил своими оригинальными финалами. И когда очередной рассказчик зловещим шёпотом вещал о кровожадной белой простыне или о красном пятне на стене, Алёша, прикрыв глаза, с удовольствием прокручивал перед мысленным взором ещё один ушедший яркий день быстротечного радужного детства. И вскоре незаметно засыпал под баюкающий голос очередного отрядного сказочника.

Утром, под хриплые звуки горна, взбудораженный предчувствием новых приключений, он вместе со всем загорелым народцем выбегал на небольшую кромку песчаного пляжа перед самым лагерем, и, зевая, небрежно выполнял утреннюю гимнастику под переливы старенького баяна. На утренней линейке алешкин отряд в положенное время кричал звонкий пионерский девиз. Высшим шиком у малышни считалось только открывать рот, не произнеся слова, за что могли крепко пожурить молоденькие шоколадные от загара пионервожатые из столичного пединститута.

Ребята постарше из первого и второго отряда уже считали себя немного выше привычных обычаев в меру дисциплинированной Пионерии. Девизы и речёвки они произносили нестройно, часто с вызывающе ироничной интонацией. А перед самым отбоем за территорией лагеря возле стройки нового пансионата в темноте можно было заметить мигающие кровавые точки, Это хулиганистая комсомолия таинственно покуривала запретный табачок, добывая курево всеми возможными и невозможными способами.

Время бежало быстро, школа для Алёши была лишь затянувшимся ожиданием следующей поездки в пионерлагерь. И, хотя он был первым в классе учеником, но, как это всегда бывает, у задиристого отличника хромало поведение. Случилось даже так, что одно глупое происшествие привело вечного классного заводилу на заседание педсовета, где он, краснея, стоял в гордом одиночестве. Туманов-старший, прочитав в дневнике зловещее приглашение явиться в школу, лишь устало отмахнулся:

– Иди-ка туда сам, сынок…. Ты уже взрослый – разберёшься.

И вся вина-то мальчишки была пустяковой – балуясь на перемене со старым, неработающим английским замком в кабинете начальной военной подготовки, Алексей каким-то чудом умудрился заставить заржавевший механизм щёлкнуть, и весь класс (без учителя, разумеется) просидел в наглухо запертом кабинете два урока. После чего старенький преподаватель труда взломал довольно крепкую дверь и погрозил притихшим ученикам блестящим топориком:

– Ну, самоделкины, теперь держитесь!

Затем был долгий учительский разбор, кто всё это подстроил – у злосчастных дверей кабинета вертелись многие. Но классный коллектив оказался несгибаемо-крепким, и никто не пожелал «настучать» на товарища. Тогда, после двух сорванных всеобщей стоячей забастовкой уроков, Алёша припомнил свой детсадовский опыт самопожертвования, и сам пошёл в кабинет завуча, где и признался в содеянном преступлении.

Педсовет состоялся на следующий день, и для назидания лучшему ученику школы был объявлен строгий выговор, а в качестве дополнительного наказания комсомольца Туманова крепко «пропесочили» на школьном комитете комсомола. Конечно, бывали и ещё разного рода неурядицы, но Алёша придавал им мало значения. Ведь ничто не шло в сравнение с предвкушением скорой поездки в родной пионерский лагерь! Невероятно притягательное чёрное море звало и манило, и, словно взрослея вместе с ним, становилось всё более романтичным. И вот перед ним в очередной раз возникли заветные ворота со свежеокрашенной пунцовой звездой. А впереди была последняя пионерская смена, которую Алексей Туманов запомнил на всю жизнь.

Первое, что, несомненно, отличало этот заезд, это проходящая летняя Олимпиада в Москве. Весь Советский Союз шумно праздновал грандиозное событие, не обращая ни малейшего внимания на «кислые гримасы» Запада. Казалось, неуклюжий олимпийский мишка навеки поселится среди любимых персонажей советского детства – Чебурашки, Волка и Винни-Пуха. Со всех футболок, плакатов и полиэтиленовых пакетов на жителей страны, взбудораженной предвкушением невиданного праздника, смотрели хитрые, чуть прищуренные глаза симпатяги-толстячка в маечке с олимпийским символом. И на этот проникновенный взгляд все лояльные граждане царства мирового социализма, как и положено, откликнулись бурным спортивным энтузиазмом.

Так что в алешкином лагере с первого дня смены закрутился какой-то невероятный, даже по пионерским меркам, шквал спортивных турниров, олимпиад и спартакиад. В этот раз случались даже дружеские футбольные матчи между мальчиками и девочками. А иногда и между пионерами и пионервожатыми (кто бы мог об этом раньше подумать!). И эта нескончаемая состязательная кутерьма, ошарашившая пионеров неизведанной доселе свободой, захлестнула всё свободное время. Усталые обитатели пионерской «олимпийской деревни» без сил падали на кровати в тихий час, что в прошлые годы было совсем уж немыслимо. Ведь каждому настоящему «ветерану» летних заездов доподлинно известно – тихий час – это время для отчаянных подушечных сражений, в перерывах между которыми осуществляется скрупулезное планирование ночного набега в палату девчонок с зубной пастой под мышкой (чтобы была тёплой).

Однако в этот раз Алексей Туманов не спешил окунуться в водоворот олимпийской радостной жизни родного лагеря. За год он заметно возмужал, и у него пробились небольшие усики, красиво подчеркнувшие упрямую линию рта. В проёме лёгкой «блатной» усмешки стала частенько появляться стянутая в гармошку папироска «Беломорканала» или «Казбека», поначалу «позаимствованная» у отца, а чуть позже приобретённая на сэкономленные на завтраках медяки в табачном ларьке, служившим тайным святилищем для всех курящих старшеклассников.. Этой зимой ему исполнялось шестнадцать, и, скорее всего, это было последнее лето южного полудетского счастья, которое прежде всегда заканчивалось слезами прощания лагерных друзей, вперемешку с обменом адресами и телефонами, накарябанными на потрёпанных пионерских галстуках. И непременными обещаниями непременно встретится в следующем году.