Глава 1. Московская усадьба

Эта усадьба – прекрасный образец позднего ампира, хотя за полтора столетия существования маленького дворца, в нём смешалось всё разнообразие вкусов и безвкусия постоянно менявшихся владельцев. Чопорные слуги расхаживали не спеша, выполняя свои ежедневные обязанности: зажигали свечи, смахивали пыль, докладывали о гостях. И так продолжалось до тех пор, пока старинный дворянский род не пришёл в упадок; старики умерли, дети промотали баснословное наследство и дом перешёл в руки цепкого купца, не способного отличить барокко от русской печи, но скупавшего дорогую мебель, восточные ковры, ширмы, этажерки и плюшевые скатерти. И в этом нагромождении заморской экзотики распивали чаи и крепкие наливки, и бородатый глава семейства предавался воспоминаниям о своём босоногом детстве. Затем, по этому, чудом уцелевшему, наборному паркету громыхали сапожища народного комиссара и каблучки его красавицы жены, свободно лепетавшей по-французски по телефону со своими подругами, чтоб благоверный ничего не понял. Здесь устраивались музыкальные вечера и литературные чтения. На этих разностильных диванах, креслах, стульях и пуфиках из карельской берёзы, чёрного дерева и ореха, обтянутых кожей, бархатом и шёлком, сиживали известные поэты, талантливые музыканты, руководящие работники и артисты, многие из которых сменили изысканную меблировку на скромную обстановку холодных бараков. И все эти хрупкие хрустальные люстры, зеркала, вазы на тумбах, картины в золочёных рамах, керосиновые лампы, в анфиладе парадных комнат, пережили своих могущественных хозяев и превратились в музейные экспонаты. Хотя, описываемые события, поговаривают, начались совсем в другой усадьбе, лет триста назад, под сводами московского барокко…

Глава 2. Пятно для интерьера

Следователь появился как раз перед закрытием музея и это никак не входило планы Александра. Делать было нечего. Сыщик уселся в предложенное кресло, разглядывая директора музея и его кабинет, совершенно бесцеремонно. Возникла неловкая пауза…

– Следователь Горюнов. Итак, рассказывайте, я вас слушаю.

– Собственно, рассказывать то нечего, – ответил директор, – пропала картина…

– Ну, вот, а говорите нечего, – оживился сыщик, доставая блокнот и ручку, – кража, стало быть.

– Да как вам сказать…

– Вот так прямо и скажите – украли картину, автор, название. Шедевр поди?

– Нет, ну что вы! – запротестовал Александр, – какой шедевр! Портрет неизвестного, автор неизвестный, предположительно начало восемнадцатого века.

– Старинная вещь! – воскликнул Горюнов. – Когда пропала картина?

– Месяц назад.

– Так, так, так, – следователь забарабанил пальцами по столу и снял очки, – а почему только сейчас заявили? Не порядок.

– Так только сегодня заметили.

– Не понял, – откинулся на спинку кресла Горюнов.

– Понимаете, месяц назад, два дня подряд, у нас проводили фотосъёмку интерьера для журнала «Городская усадьба». А вчера нам прислали наш экземпляр, посмотрите, этот снимок сделан семнадцатого августа, во второй половине дня, в так называемой Розовой гостиной, и портрет висит между окон, выходящих во двор, где ему и положено быть.

– Та-ак, – заинтересовался следователь, вновь водружая очки на нос.

– А это фото с другого ракурса, здесь межоконное пространство и то всего на четверть, оказывается в самом углу композиции. Но старший научный сотрудник Курносова сразу заметила – портрета нет! А съёмка производилась на следующее утро, восемнадцатого августа.

– Прекрасно! – воодушевлённо воскликнул бесцеремонный Горюнов, – значит время кражи можно установить с точностью… – и вопросительно вперился в музейщика хищным взглядом. Тот с готовностью засучил запястье и задумчиво взглянул на наручные часы.

– Съёмка закончилась в шесть вечера, музей закрыли в семь, а продолжили снимать, на следующий день, в десять утра. Итак, время кражи можно установить с точностью до… пятнадцати часов, – констатировал директор и аккуратно постучал по стеклу циферблата.

– А часы то у вас не дешёвые! – заметил сыщик.

– Швейцарские, – гордо подтвердил Александр и осёкся.

– Давно приобрели?

– На что вы намекаете?

– Просто спрашиваю, – ответил следователь, выдержал паузу и продолжил, – и что ж всё это время никто не замечал, что полотно восемнадцатого века исчезло со стены?

– Представьте себе – никто.

– Прекрасно, так и запишем. Можете мне показать фотографию портрета?

– Да, конечно. Я уже приготовил. Перед вами портрет молодого человека в полный рост, в двубортном кафтане, сверху плащ, отделанный серебряным галуном. Поколенные узкие кюлоты, чулки и башмаки с пряжками. Парик, треуголка и прочее – можно смело отнести к восемнадцатому веку. Но грубая техника живописи выдаёт в художнике любителя, не более того.

– Зачем же вы повесили в музее портрет, если он не имеет никакой художественной ценности.

– Он всегда там висел, так, пятно для интерьера, чтоб заполнить пустое пространство. Сыщик задумался и почесал подбородок.

– Хорошо. Тогда такой вопрос – у вас ведь есть картины, которые действительно имеют художественную ценность?

– И не только картины – старинная посуда, антикварные книги, украшения. Каждый вечер ставим на сигнализацию.

– А взяли никому ненужную картину – пятно для интерьера, как вы утверждаете…

Глава 3. Игра теней или богатое воображение

Какой странный человек. На вид – дряхлый старик: чёрные очки, фетровая шляпа, тяжёлое серое пальто. Его жёлтые узловатые пальцы крепко вцепились в набалдашник сучковатой трости. Так держится хищная птица на суку старого дуба, в ожидании добычи. Куда он смотрит? И смотрит ли он вообще? Можно предположить, что он дремлет; или того хуже – умер! Вся его величественная поза говорит о том, что ничто не поколеблет его покой: ни упругий детский мяч, закатившийся ему под ноги, ни любопытный пёс, пробегающий мимо, который вдруг остановился, прижал уши и зарычал; даже если внезапно налетит штормовой ветер, повалят густые хлопья снега и вулканического пепла – старик не шелохнётся. И отсюда можно рассмотреть глубокие морщины, больше похожие на трещины в скале, кустарники седых бровей, заросли густой растительности на окаменевшем лице и выступ горбатого носа. Интересно, если он разомкнёт свои застывшие уста, наверное, ещё больше растрескается ороговевшая кожа и тогда из казематов голосовых связок заскрипят ржавые петли и визгливые засовы упрёков. Страшно предположить, что будет, если он попытается встать, опираясь на свою толстую палку: взлетит стая птиц, рухнет вековое дерево, заухает сова и на густую зелень парка опустится тьма египетская. И вдруг – задул ветер, набежали тучи и тень листвы, как живое существо зашевелилась и смешалась с пролитой гуашью пасмурных сумерек. Тогда старик встал проворно и двинулся по аллее, в летнем пиджаке, с гладковыбритым лицом и зорким взглядом, держа в руках обычный зонт и вновь проглянувшее солнце тут же набросало жирных теней, но в этом месте уже не было подходящей физиономии или фигуры, чтоб разыгралось живое воображение случайного зрителя. Словно змея, сбросившая старую кожу, молодой человек проворно удалялся, похрустывая гравием под ногами и переливаясь в солнечной ряби.

– Фиии, Люся! Что за отвратительного старика ты нарисовала.

Людмила вздрогнула.

– Саша, ты не поверишь, этот страшный дед у меня на глазах превратился в мальчишку и исчез. Мне и сейчас кажется, что на скамейке он оставил: пальто, шляпу и очки. Но ты опоздал почти на пол часа! Где ты был?

– Следователь приходил.

– Следователь? Что случилось?

– Пропала картина. Так, мазня, но пришлось отвечать на вопросы.

Глава 4. Змеиная мудрость

Все ему говорили, что он не выглядит на свои сто лет. Конечно, это лесть – самое хитрое и беспощадное оружие, которое придумали древние. Старик и сам иногда опробовал коварные свойства лести и ужасался её страшным возможностям. Пользуясь этим изощрённым жалом, приходилось проявлять змеиную мудрость, иначе потеряешь лицо, и всё пойдёт насмарку.

Итак он не выглядел на свой возраст. Никто не мог предположить какие воспоминания роились в его, слегка подёрнутой сединой, голове. Какие картины представали перед ним, в то время, когда всем казалось, что это реликтовое существо закемарило над шахматной доской. Конь чёрных, весь в царапинах и с надколотым профилем оживал, разбрызгивая пену и источая горячий пот, мчал комиссара в атаку. Конь белых вздымался на дыбы и сабля юного, с перекошенным лицом, поручика, вспыхивала в лучах заходящего солнца. Стальные клинки лязгали и звенели…

– Сущий пустяк, молодой человек, сущий пустяк. При вашем образовании, – Серов выдержал паузу, наблюдая, как у юноши дрогнули уголки рта и нанёс второй укол, – и вашей эрудиции!

– Вы ко мне очень добры… э-э.…

– Пётр Алексеич, – подсказал Серов.

– Пётр Алексеевич. Но почему я?

– Ну, помилуйте, голубчик Александр Осипович, кого же нам попросить об этом одолжении? Корреспондента газеты «Красный серп» Никифора Кокошного? Он в поэзии разбирается, как свинья в апельсинах. А у вас, за плечами Оксфорд, блистательные статьи о поэтах серебряного века, на английском языке. Что вы на меня так смотрите? Да, я читал! Или вы думаете, мы здесь, в нашем суровом заведении, лаптем щи хлебаем. У нас много людей незаурядных и наше сотрудничество будет на пользу отечеству. И кроме того – засиделись вы там, у себя в провинции…

Серов встал из-за стола, сделал круг по кабинету, чтобы пауза казалась естественной и подошёл к Александру.

– Вы могли бы преподавать в московском университете, – молодой человек вздрогнул, и чекист с удовольствием заметил, как тот покраснел до кончиков ушей. Сработало!

– Самый молодой профессор – Александр Осипович Цветков! Звучит, чёрт возьми. Вам будут завидовать. Там есть много напыщенных персонажей старой закалки. Но, как говорится, – по Сеньке шапка! Потом – у вас есть мы.

– Но ведь он же прекрасный литератор. – сказал Цветков.

– Поэтому мы и хотим сохранить его для русской литературы. Вокруг него вьётся много тёмных личностей, которые сбивают нашего поэта с пути…немного поповским языком я заговорил, не так ли? Но иначе не скажешь!

Глава 5. Жара, жара…

Искусство прятаться в тени – полезный навык. Как бильярдный шар отскакиваешь с одной стороны улицы на другую, останавливаешься, делаешь вид, что сверяешься с записью в блокноте – та ли улица?! Ты его уже ненавидишь! Чёртов очкарик готов бродить по городу часами и поведение его совсем непредсказуемо. Ни с того, ни с сего разворачивается на сто восемьдесят, идёт навстречу. Хоть кариатидой прикидывайся. Налетел с размаху, пардон, поклонился, Малый Козихинский? Проверяет – местный ли, срисовал меня, но на английского шпиона не похож. И на фотокарточку, что у меня в кармане, он тоже что-то не очень похож, да он ли это? Упустил! Всё это конец, пропал, жара, жара, хоть бы дождь пошёл. Всё равно за ним, другого нет в таком наряде. Ах какой прохладой повеяло из этого случайного сквера. Садись на скамейку, передохнём. И ветер задул, и кроны зашумели, и струя фонтана не выдержала и надломилась – так выглядит рай! Если бы ни этот, одетый, как иностранец. Нет бы косоворотка да галифе – за своего бы сошёл. А так, к чему весь этот цирк: пиджак двубортный, белый платочек торчит треугольником, брюки в полоску, шляпа, оправа золотая вспыхивает на солнце. Того и гляди достанет сигару… точно достал, нюхает, шарит в кармане – спички ищет. И перламутровое облако окутало странного человека, и запах чужой, незнакомый и потому настораживающий, заставляет вспомнить то, чего с тобой никогда и не было: старый запущенный сад, пруд, кувшинки, лодка, уключины скрипят и вёсла шлёпают о воду. И наплывает густая и сочная мгла, и смешивается с голландским табаком. Жара, жара! Пить, иначе случится обморок. Благодарю! Ух, ещё стаканчик… Вот, кажется, и закапало. Сначала редкие, пробные, робкие и полило… А он скинул пиджак. Промокнет же до нитки. Вот чудак! Да он ли это? Конечно нет, вон же он, в конце аллеи, сейчас повернёт и растает вместе с облаком от сигары. По запаху найду, вцеплюсь в рукав зубами, прикинусь псом. Мне потерять тебя никак нельзя, любезный! На тебя уповаю. Ты моё последнее задание. Напишу отчёт, повяжут тебя, сердешный мой, тебе казённый дом, а мне покой, в управление, ксивы проверять. Взгляд-то у меня зоркий, ноги вот только ни к чёрту. Возраст. Сколько можно бегать, как мальчишка наперегонки? А я буду по тебе скучать, честное слово, вот тебе крест. Буду тосковать по твоей лёгкой походке, даром что писатель. Я ведь тоже пишу: подробно, по минутам, каждый шаг, в деталях. Какую память надо иметь, наблюдательность! Товарищ старший лейтенант, говорит у меня талант… Поеду на Минводы, отдохну…подцеплю какую-нибудь. А мой, тоже губа не дура, то с одной, то с другой, духами пахнут, цветочки, ручку целует, до дому провожает, ходок сразу видно! Жара, жара! Как я в молодости. Ох, мне бабы не давали проходу, но свобода, для меня превыше всего. Свобода, я вам скажу, не для каждого. Вот мой скоро это поймёт. Ох и заскучает. Ну, а что поделаешь, раньше надо было думать…

– Владимир Иваныч, дорогой, вы совсем промокли.

– Не беспокойтесь, Александр Осипович.

– Все уже собрались, ждут. Умоляю, читайте только старое, я не могу вам всего рассказать, но поверьте мне…

– Александр, не драматизируйте, кому я нужен?

– Кому вы нужны, надо спросить у того типа, который остановился на углу.

– Обычный прохожий. Прочь паранойю преследования. Скажите лучше мне, тот портрет, о котором рассказывали, на месте.

– Куда же ему деваться? Покажу. Ну и жара! А этот на углу, вы только посмотрите – в кителе, галифе и сапожищах, в такую-то жару. Могли бы там ему, костюмчик справить, ботиночки на шнуровке…

– Где там?

– Потом, потом, любезный Владимир Иванович. Заждались уже!

– Кого?

– Вас, кого же? Дождь прошёл, кажется, должно полегчать, но всё равно – жара, такая жара…