Серия «Самое время!»

Издание осуществлено при финансовой поддержке Министерства цифрового развития, связи и массовых коммуникаций Российской Федерации

Оформление, макет

Валерий Калныньш

В оформлении использовано фото Олега Ермакова

© Олег Ермаков, 2026

© «Время», 2026

Предчувствие сказки

Барщевской родне и учителям В. Грушенко и А. Суворову посвящается

Я вопрошаю прах дряхлеющей вселенной…

Е. Боратынский

(Облак без определенного места жительства)

1

Ну вот, слушай. Жилъ молодецъ на свѣтѣ… А на свѣтѣ все бываетъ.

…Было уже жарковато. Оно, конечно, и хорошо, особенно ночью, спишь себе на скамеечке. Хотя с другой стороны… С какой это? С другой? Эй, к черту двусмысленности, мы же договорились, о'кей? Да. Реальность одна, а двусмысленностей – миллион. Миллиарды… Кажется, уже за пять или больше? Кто-то баил про то. Цыган тот с гитарой в Петровском лесу, Кришна. Сидел перед скульптурами, сшибал денежку. В воскресный день народ шел бойко за лесной тенью. В будние… Будние?.. Буд-ние… Странное слово какое-то… Да, в обыкновенные дни туда не попадешь, это же сельхозакадемия…

Там в войну был госпиталь? Ну да, и как раз туда и доставили деда-летчика, сбитого где-то над болотами под Белым… белым… белый… Белый.

Да… и вот на реплику о шедшем народе Кришна и отозвался сообщением… мол… да какое повалил, если представить в целом население… в планетарном масштабе. Сколько-то миллиардов… У него, видно, буйная фантазия. Если бы эти миллиарды кинули в его шляпу хотя бы по одному рублю… или даже по одному центу… динару… А в зубах у него сверкало золото… Золотые динары в зубах… Почему динары?.. Чья это валюта?

Он силился вспомнить, даже потер лоб, покрытый коростой, темной рукой, поскрябал для убедительности кожу черными растрескавшимися ногтями. Ну хотел убедить самого себя в честности мыслительного процесса.

Но попытка доискаться до истины не удалась.

Не удалась.

Цент – да, понятно, американская валюта. А динар… может, арабская? Или какая-то древняя вообще.

Он теперь почесал всклокоченную бороду… как будто мысль можно было наскрести в ней.

Нет, но как?.. Говорится же… это… лучше еврей без бороды, чем борода без еврея.

И что?.. При чем здесь еврей? И… как понять? Чего вообще это такое?..

Он усмехнулся тяжело.

Нет, забавно все-таки, это присказка такая у Кочерыжки с Савеловского. Он там ошивается. Сам лысый, как… как – ну Кочерыжка и есть. Выдает себя за жертву Чернобыльской аварии. Может, и жертва, шут его знает. Все мы жертвы. Кто какой аварии. Само человечество – результат космической какой-то аварии. Чего-то там пошло не так… Щелкнуло, рвануло – и на тебе, хомо… хома… хохма, короче, извечная. Парадокс. Ум в теле. Как яйцо в тесте. С живинкой яйцо. Да и тесто…

Так этот Кочерыжка еврей? Ни разу. Отечественная рожа, курносая, сероглазая… Правда, какого цвета волосы, установить нельзя. Ресницы бесцветные. Если бы атомное излучение испытал, то, наверное, и ресницы выпали бы? Или нет?..

Да какая разница, кто он по национальности. Национальность тут у всех едина – бомж. Надо смотреть в глаза правде. Раньше говорили – бич, мол, бывший интеллигентный человек. Хм, интеллигенты… Кочерыжка, Кришна, Матвей с Тимирязевской, Сашка Одноух с Лихоборки… и вся беззубая братия с заплывшими глазками, в чирьях и швах… то бишь вшах. Но и в швах.

Полный швах какой-то.

А бомж… – больной одинокий/ая м/ж. Ну, у ментов: без определенного места жительства.

Но евреев среди них днем с огнем не сыскать. Может, потому Кочерыжка и совал всюду эту присказку. Хотел, чтобы евреем его и почитали… умником… да и еврей – бомж… это… это же катастрофа, сразу сочувствие… обеспечено.

Ага, вот, нащупал: у еврея и борода умная. Даже без самого еврея.

Представил такую бороду, идущую по этому бульвару… по Бескудниковскому, в майской зелени. Или уже июнь начался?.. Жарко-то, как вообще в разгар июля. Но нет, еще на дворе май вроде бы… Или…

Да, хорошо быть евреем. Или эфиопом. Бомжом в Эфиопии. Там всегда тепло… Или вообще… вообще… ну… Эскимосом. Гренландцем. Кто-то об этом мечтал. О Гренландии… Льды, никакой тебе жары… жир не плывет по щекам и яйцам.

А все-то чураются этого… определения… считают себя… так, страдальцами. Мир несправедлив, а мы пострадали. За правду. Человеческую. Каких только философствований не наслушаешься в подворотнях, на берегах Лихоборки, на трубах теплоцентрали. У всякого своя правда. Пять миллиардов – или сколько там? – правд.

А пострадали – да… Кто от родни, родных детей, кто от злых женок, от начальства, ментов, чиновников, риелторов и прочей хтони.

А кто… и по собственному почину.

Ну… то исть… из-за пыланья… этих… как говаривал… говаривало солнце. Мол, и всюду старсти.

Роковые.

Старсти… черт.

Но ведь мозг-то все схватил верно? Хотя язык вот зашалил.

Несоответствие какое-то налицо… Чего несоответствие?

Ну-у… Мышление… Там чего-то…

Чего?

Да б… дь! Разрыв какой-то. Ну, того, что, мол, мысль и слово – едины.

Хэ. Живой эк… эк… в общем, опыт, короче.

Мимо всякие прохожие, молодые, старые. Типа река жизни. Можно и не глядеть, сразу понятно, по запаху, кто прошествовал, одеколоны всякие, помады, духи… эти… потом… отдушки… ну для подмышек… мышек… Так-то мышки мышами пахнут… Отбить мышиный запах… Мышиное во всем определенно есть… мышиная возня… ну и вообще. Цвет жизни…

Что-то запаздывала Рита…

Сердобольная кошатница. Он случайно как-то узрел ее за тем же занятием – кормлением обездоленных, только на четырех лапах, с хвостами. Почему-то она переключилась на него, точнее включила и его в круг одариваемых. Хотя обычно так не бывает. Прикармливают либо людей, либо зверушек. И предпочтение отдают последним. То есть регулярно именно зверушек питают. Ну, самостийные, как говорится, которые сами по себе, не из всяких, там, служб спасения и помощи. Так вот такие и людишкам-бомжишкам помогают, но – по велению сердца, в порыве чел… чело-веко-блюя. Блюбия…

А это происходит нелегулярно. Ре! Гулярно. От случая к случаю…

У меня вообще не происходило… ну, в те времена… допотопные…

Батька как-то поведал историю деревенского потопа…

Тоже скудно им жилось, почти как бомжам, хотя пахали в колхозе. Ну, время послевоенное… А как будто всегда время такое – послевоенное… и надо потуже затянуть пояса, но вот скоро, товарищи-господа, оно наступит – благо, потерпите и скиньтесь. А то ведь коты наступают. Вечный мультфильм… про этого…

Подсасывало под… под… ложечкой. Хм, – под черпаком целым.

Прокатил, шелестя шинами, смуглый доставщик пиццы на велосипеде, бойко тараторя на своем языке, в замызганной желтой одежке, с перепачканным желтым коробом на багажнике. Он провожал его взглядом, сглатывая. Из короба повеяло съестным.

Увы, пожрать всегда хочется. Под черпаком всегда сосет. Но если сесть перед магазином, перед «Перекрестком» в парке этом… Федорова… глазника… там есть скамейки, то рано или поздно какая-нибудь мышка или какой-нибудь мыш вынесет бутылку кефира и булку. Но там охранники могут шугануть. Суки.

Тут, на бульваре, ошиваться лушче… Лучше.

Вон идет мамаша в хиждабе… Хиж… От голода все путается. Слова забываются. И когда забудешь последнее слово… Вот тогда и наступит молчание. И кайф полный. Монахи принимали обеты… молчали… А на самом деле говорили и говорили без умолку: думая. А надо прекратить думать. Чтоб и в мозгу ничего не… не шуршало. Как шины доставщика пиццы.

…Проехал еще один, слушая громкую музыку своих гор… Памира, наверное… или Гиндукуша! Ого. Но… где это?.. Черт знает… Тянь-Шань вернее.

Нету Риты, Риточки кареглазки. Со свежими пампушками, сыром и бутылкой зеленого холодного чая.

Пойти к Федорову?.. Ну к «Перекрёстку»?.. Неплохо дрыхнуть возле памятника этому оф… оф… глазнику, короче. Там сны особые… оптика меняется как будто. Да какие сны… Всюду одинаковы: муть и сумбур. Сумбур… вместо музыки.

Ладно, надо топать в этот парк. К Федорову, так к Федорову.

2

Встал и поплелся по бульвару, чувствуя свой запах… ну еще не мочи, как почти все ссыкуны воняют, но… да… Облако в штанах. Облако пота и грязной одежды. Как вас звать, уважаемый? Облако, хе-хе. И фамилия Облаков. Облак Облакович Облаков. ООО. Обнуление полное.

Я чувствую себя не в своих шта-а-на-а-х…^[1] Пел кто-то когда-то… где-то.

Ну что ты смотришь, милая, так брезгливо?.. Да, Облак ползет. Да, морда лица скукоженная, заросшая. Да, штиблеты стоптанные… Ну так даже железные башмаки люди изнашивали. У кого-то видел на помывке тогда наколки на икрах – «Они устали». Это факт, утомились. И на груди надо бы такую же вколотить надпись, напротив сердца. И на лбу. И… везде. Все-таки… человек какой-то почти пер… пер… пет… мобиль… вечный двигатель. Перпетмобиль. Тем более если правду говорят во-цер-кровленные… и не во-це-ркровленные… ну, там, шаманы́ разные. Оболочку скинул и погнал далее. По мирам.

Да-с, мадам, Облак тащится… а он может и спеть. Как тогда Кришне в Петровском лесу. У того глаза из орбит. И, умелец, сразу начал и подыгрывать, подбирать… Хотя он такого отродясь не слыхивал. И народ рты поразевал. Зашуршали купюры. Цыган потом умолял сколотить дуэт. Какое там!.. Это так… с чарочки раздухарился… Голоса уже совсем нет. На лавочках подмерз голос. На жизненных ветрах ослаб. Но Кришна верно уловил главное – настрой… дыхание столетий. На то он и цыган, прирожденный музыкант и конокрад…

Отец ехал-ехал на кобыле… ехал… Часто эта его история вспоминается. С нее все и началось – как будто вся жизнь отца, а потом и его, сына. Как будто отец запев подхватил и ему передал. Запев у той бабы какой-то… как ее… Это была последняя могиканша.

Сейчас бы неплохо встретить Кришну. Он не только гитарный виртуоз, но и ловкий психолог… вылитый доктор Юг… Погоди… Карл… Карл? Карл Юг?.. Или… Север? Или… этот с сигарой-то… Однажды наблюдал, как Кришна раскручивал парочку пенсионеров: рыженькую, по виду училку, с кукешкой на голове, и бородатенького, по виду… ну ей под стать. И Кришна из подворотни выкатился к ним под ноги, как колобок, и затараторил, что от всех ушел, все его обманули, наниматель не расплатился, пнул, до дому далеко, куда деваться, неизвестно, есть нечего, все нос воротят, мол, а, черный, но разве черный – не человек? Вон Кришна с Индии синим вообще был, фиолетовым. Так что он, не человек? Даже божество! Совсем народ обозлился и ополоумел, жиром затек, забыл равенство и братство и заветы Иисуса Христа. Где эти христиане? А церкви вон растут, как грибы. И в их тени бедняков никто не замечает, ведь бедняк – это тот, кто в беде? Бедняк ваша церква!

И вот нес он такую пургу-околесицу, сверкая глазами, а те пенсионеры, пензии, как их молодые называют, только кивали, соглашаясь. Но сказали, что денег у них, ну живых, бумажных, увы, нету. А Кришна: да нэ, нэ, нэ!

Еще бы чуть и запел бы: ай-на-нэ, опа! Опа! Но не запел. Говорит, мне денег не нужно! Мне бы – покушать. Пензии сразу: а пожалуйста, сейчас мы вам купим хлебушка, того-сего – и к магазину. И Кришна с ними. Чтобы чутко контролировать и руководить покупками. Через минут десять вышли. У пензий лица такие немного озадаченно-растерянные. Цыган с пакетом. Бурно изъявляет свои благодарные и благородные чувства… Чувство благородной благодарности… солидарности… Мы с вами одной, мол, крови. Ай-на-нэ! Опа! Опа! Жмет руку пензии с бородкой, кланяется пензии с кукешкой и – в подворотню к Облаку.

Ко мне, значит.

Отходят подальше, во дворик, на скамейке снедь достает из пакета: высокосортная сыровяленая колбаса, две с половиной тыщи за кг, сыр Джерри, что ли, какой-то… или… в общем, с розмарином, почти три тыщи за кг, ну сыр и колбаса, конечно, не килограммы, а так, граммов по триста, двести пятьдесят, потом хлеб, шоколад, зелень, и – опа! Бонус – спрей для мышек. За четыреста двадцать рублей. Я им, говорит Кришна, грю, надо, надо спрей, а то народ как от зачумленного шарахается, мужичок вроде чего-то заблеял, э-э-э, дескать, мы и себе такого не дозволяем, но я настоял. Ай-на-нэ, ай-на-нэ, опа! Опа! Давай, старче, хавай. Есть еще на свете христиане и дураки. И Кришна!

Похавали. Вкусно. Цыган говорит, а теперь давай, распахивай свой смокинг. Ну куртку… джинсовую… когда-то синюю… а сейчас изрядно потемневшую… как туча. Был Облак, стал Туча. Да под курткой еще типа джемпера что-то, там дальше рубашка… футболка… не доберешься до мышек. И Кришна сам ему щедро спрыснул мышки.

Ну и вонь же поднялась… Потом прохожие оглядывались. Что за парфюмер ползет… этот… тот… француз… чудовище. Хе-хе.

Сейчас он шаркал подметками и тоже вонял, но не парфюмом. Да и что? Такими нас создал Господь, как говаривала матушка при различных проявлениях природы в человеке. Ну, там, икоте или чихе.

А мы только и занимаемся тем, что маскируем природу. Чем и отличаются бомжи от остальных: они уже не маскируются. Уже плевать. Нет зубов, глаз затек, ширинка расстегнулась, грязные ногти… Так что ж, зубы так устроены, что рано или поздно выщелкиваются, как орехи из скорлупы. У Толстого к тридцати годам во рту было два, что ли, зуба. Или три. Может, четыре… Не больше. Граф-бомж. У него была склонность к бомжеванию. Определенно. Тогда бы его и не отлучили от церкви. Какой спрос с бомжа, бомж – почти Васька Блаженный, отлучить или храм его имени возвести? Толстому-то храм и соорудили, храм культуры… или как это сказать? В культуре?.. Самого Льва Николаича от такого определения определенно стошнило б, ага, хы-хы.

Впереди что-то происходило. Он приостановился. Какие-то женщины, мужики… Что-то обсуждают. Стоят как-то странно – кру́гом на лужайке у тротуара… Дальше дерево все белое… Цветет. Значит, еще май? Или уже не май?..

Приостановился. Надо присмотреться. А вон скамейка. Пошел и сел, потом как бы ненароком взглянул. Ну, чего там у вас?

Какие-то… тары-бары… типа… типа дебаты. Две бабенки, одна помоложе, в брючках и кофточке кофейных, солнцезащитные очки задраны на лоб; другая постарше. В белой куртке, зеленой юбке, с сумкой. Три мужика, один пензий, другой – быковатый, средних лет, третий сверкает лысиной.

Да чего они там судят-рядят?

Молодая куда-то названивает. Нет, надо перейти на скамейку поближе. Перешел. И услышал, как эта молодая горячо убеждает кого-то срочно приехать и спасти всех от перегрева, автомобилей, бродячих собак и кошек, и даже от ворон.

Что за… сумбур вместо музыки.

Черт, какая-то околесица. Или точно уже она перегрелась?