Глава 1. Хранитель руин

Замок Феллин, цитадель Ливонского Ордена, март 1268 года.

— Как?! Как это могло произойти, брат-рыцарь, объясни мне?! Пятнадцать тысяч христовых воинов с земель Ордена, силы датчан, а с ними эсты, курши и остальные дикари! Сила и мощь Ордена братьев Немецкого дома Святой Марии в Иерусалиме! Против каких-то полудиких русских! Ка-а-ак?!

Великий магистр Отто фон Лаутенберг орал хрипло, как комтур на марше. Дитрих, рыцарь, вернувшийся с докладом после сокрушительного поражения при Раковорах, как звали ту местность дикари, или при Вейзенберге, как именовали её добрые католики и дикари-предатели, признавшие истинную веру во Христа, стоял на коленях молча. Он знал, что перебивать магистра, не дав ему выпустить пар, смертельно опасно.

— Датчан были тысячи! Силы епископств Риги, Дерпта, наши войска! Вас вернулись считанные десятки, Дитрих! Как это могло произойти?! Вы снова полезли на лёд?!

Рыцарь продолжал изучать неровные плиты серого камня, на которых трещины складывались в кресты и полосы. Да, могил, с крестами и без них, за спиной осталось много, очень много.

Магистр долго, шумно выдохнул, упал в кресло и выдохнул ещё раз, громче прежнего. Дитрих осторожно глянул на него. Кажется, миновало. Бывали случаи, когда гонцов с дурными вестями выносили из замка вперёд ногами.

— Они будто знали о наших планах, Великий магистр, — начал он, не вставая с колен, снова опустив голову. — Наш ударный кулак закидали стрелами, сбив ему скорость, их лёгкие конники, которые потом рассы́пались по полю, продолжая стрелять. А потом из-за деревьев ударили камнемёты. Лазутчики были там вечером, в лесу не было даже следов! Будто сам Сатана их там расставил!

— Сатана? Враг рода человеческого взялся помогать русским? — скептически уточнил фон Лаутенберг.

— Им не откуда было узнать наши замыслы. Но к месту битвы, кроме псковских, стянулись новгородские и владимирские воины, я сам видел их знамёна. Видел и местных на лосях и мохнатых мелких лошадках. Они что-то кричали во всю глотку — и те, кто стоял в первых рядах, те, кого мы направили на прорыв, бросали оружие и мчались к ним через поле. Мы стреляли изменникам в спины, но многие ушли.

— Собакам собачья смерть, как говорят дикари, — буркнул Великий магистр.

— Оставшихся обложили в Раковорах. То есть Вейзенберге, — спешно поправился рыцарь, заметив, как поморщился командующий, ненавидевший здешних названий. — Мы сделали три вылазки, чтобы пожечь их осадные машины. Но русские стерегли их, как собственных детей. Возле княжьих шатров воинов было меньше, чем у них.

— Ну так и вы́резали бы их подлых главарей! — вскинулся фон Лаутенберг.

— Их не было там, — хмуро ответил Дитрих. — Сотня лучших братьев пробралась во вражеский лагерь, ворвалась в шатры. И была убита, до последнего рыцаря.

— Будто кто-то подсказал... кто-то подсказал, — прошептал Великий магистр. — Анно предупреждал меня, предупреждал! Как знал...

Дитрих не подал виду, что услышал. Тайны Ливонского ордена хранились свято. Но тайны замка Монфор, нынешней цитадели Тевтонского ордена, с ними не шли ни в какое сравнение. Анно фон Зангерсхаузен, которого, судя по имени, и помянул Отто, был его предшественником, ландмейстером Ливонии. А теперь стал Великим магистром тевтонов, того самого Ордена братьев Немецкого дома Святой Марии в Иерусалиме, что поддерживал и направлял братьев во Христе.

— Кто, говоришь, повёл за собой атаковавших? — будто очнулся фон Лаутенберг.

— Псковский князь. Подлый язычник Довмонт, его ещё знают как Доманта или Домана из Нальшан. Приняв обманное святое крещение во Пскове со своей шайкой, он стал водить их дружину, — не поднимая от греха головы, поспешно ответил Дитрих. — В охране епископа Александра стоял мой брат, Гюнтер, о Великий. Он видел его вблизи. Слишком близко. Гюнтер умер у меня на руках, я не довёз его до Вейзенберга.

Рыцарь скрипнул зубами, вспомнив страшную, скалившуюся разрубленными рёбрами, рану через всю грудь брата. Князь нанёс её, будто бы походя, не взглянув, пролетая мимо. Как...

— Доман... Демон! Бойся белого демона, волчьей крови из земель литвинов, — прошептал Великий магистр, явно цитируя кого-то.

И выживший брат-рыцарь вздрогнул, словно увидев вновь, как летел белым крылом за спиной всадника плащ. Совсем скоро окрасившийся алым, сперва каплями и брызгами, а позже, кажется, и полностью. И как летели за ним, за вожаком, его сотни. Молча, скалясь по-волчьи. И как страшен и неукротим был их удар во фланг святому воинству, рассы́павшемуся трухлявым пнём. И как нырнула в снег голова дерптского епископа, которую снёс огромный меч того самого князя. Белого демона русских.

Петроградская сторона, наши дни.

Реставрировать было нечего.

Мой Учитель, сам великий Возчиков, Всеволод Васильевич, тот самый Сева Возчиков, что спас для истории и будущего бесценные иконы Суздаля, Ростова и Владимира, фрески и барельефы, белокаменные и деревянные церкви и древние памятники Святой Руси, всегда говорил: "Ты, Тимоха, не реставратор. Ты — медиум! Ты лики прошлого что на досках, что на камне видишь!". А смотреть, выходит, надо было не в прошлое. Кто ж знал?

Я обвёл глазами то, что окружало меня сейчас, подняв глаза от стола с потрескавшимся, пузырившимся и местами, по краям, оторванным старым шпоном. Он тут был затёртый почти до дыр и тонкий, как клеёнка. Здесь, в получасе неспешной ходьбы от Заячьего острова, в подвале на Петроградской стороне, город совсем не походил на Северную Венецию или тем более на культурную столицу. На колыбель трёх революций — значительно больше. А по пути сюда переулками и сырыми жёлто-серыми дворами-колодцами — на новомодное скандально-гадкое прозвище "Расчленинград".

Обзор из моего дальнего угла был самым лучшим. Видно было всё, от криво уложенного сколотого кафеля, бело-синего за стойкой и больнично-коричневого под ногами. От длинных тусклых лениво моргавших ламп дневного света, на которые мухи, кажется, брезговали садиться, до советских холодильных витрин "Таир", в которых заламывали сухие края-крылья треугольные кусочки сыра на чёрствых ломтиках булки. Нет, правды ради сказать, под стеклом были не только они. Лежали и с колбасой, "Краковской", кажется, и непременные — с килькой. Были плавленые сырки "Волна" и "Дружба", какие, как мне казалось, нигде кроме подобных мест никто никогда не покупал последние лет сорок. Были даже пластиковые корытца с салатами, "Весенним" и "Витаминным". Ну и напитки, разумеется. И тот самый непередаваемый аромат: нечто среднее между старым вокзалом, общественным туалетом и больничной столовой, приправленный щедро нотами перегара. В них тоже был ассортимент: чуткий нос вошедшего с улицы различил бы и сивуху, и дрожжи, и можжевельник-скипидар, и хмель, и солод. Но мощнее всего звучала, конечно, сивуха.

Передо мной на столе стоял один из нескольких прямых источников аромата: круглый, пузатый, плохо промытый, с круглой же стеклянной пробкой, в которой всё, что было за ней, отражалось вверх ногами. С ним рядом — бумажная тарелка с двумя бутербродами с килькой, один из которых был почти целым. Мой скромный ужин сегодня. Ближе ко мне — блокнот на пружине, а в нём — фрагмент иконы, виденной однажды мельком в записях Учителя, Севы Васильевича. Линии чёткие, чистые, аккуратные. Интересно — пальцы заметно дрожали, когда начинал набросок, а рисунок вышел точным, хоть под музейное стекло клади. Будто ремесло, навыки, умения, полученные за жизнь, и впрямь жили отдельно от меня. И, наверное, вряд ли были рады тому, как и где я их теперь применял. Присмотревшись внимательнее, провёл ещё три линии. Вот теперь рисунок выглядел законченным, идеальным, как мне нравилось. Я отложил карандаш.

Пальцы в пятнах пигмента: красная киноварь, голубая лазурь, красно-коричневый гематит, железный сурик. За двадцать с лишним лет цвета́ въелись намертво, им всё равно, что последние полгода я почти не работал. Наверное, это что-то вроде шрамов: внешняя, видимая часть профессиональной деформации. Той, которая заставляет оценивать всё окружающее, будто просвечивая рентгеном, видя насквозь. Вот, эту стену взять, к примеру. Перелицовка, кафель клали, пожалуй, в восьмидесятых, в начале. Или даже, скорее, в конце семидесятых. Под ним наверняка дореволюционный кирпич, по клеймам на котором я легко определил бы завод, на каком его делали, и узнал, откуда брали ту глину. Жаль, с людьми у меня так не выходит...

Память и вылетевшие из неё образы срочно затребовали выдернуть круглую пробку и повторить. Я не стал отказывать. Я вообще отказывать не любил. За это, и только за это, пожалуй, меня ругал Сева Васильевич: "Тимоха! Тебе любой и любая на шею сядут и будут ехать, пока не загонят насмерть! Ты хоть иногда и о себе самом думать не забывай!". Я горько усмехнулся. Кто бы говорил. Сам-то он в девяностых на десять лет до́ма в четырёх стенах заперся да чуть не помер. Потом, правда, вернулся, как феникс восстал, да как бы ещё не с бо́льшим задором и какой-то профессиональной злостью. У меня злости и задора не было, и сравнивать себя с ним я давно зарёкся, чтоб не расстраиваться. "А-а-а, жмудь ты, как есть жмудь! С тобой ругаться — время переводить!", — отмахивался всегда Учитель. И тоже был прав. И в том, что у меня имелся к реставрационным работам талант, и в том, что литвины, кажется, были в роду где-то. Высокий, крепкий, голубоглазый и светловолосый, я в юности был хорош, как говорили. В детстве так и вовсе ангелочек. А теперь постаревший и сильно, заметно подсдавший небритый бывший ангелок сидел в питейном заведении, будто провалившемся не только под землю, но и сквозь время. Попав в так ценимое им прошлое.

Историк, археолог, реставратор — это всё я, Тимофей Позёмов. Точнее, был. Да почти весь вышел.

Тогда я работал на раскопках Довмонтова города во Пскове. Продолжая дело, начатое Учителем, держа данную ему перед самой его смертью, шестнадцать лет назад, клятву: не бросать. В то лето ушла мама. Я вернулся в Москву, заниматься скорбными делами. Всё как-то на автомате, механически: морги, ЗАГСы, кладбища. Равнодушные и безразличные к чужому горю люди, будто с мозолью на душах. Или без душ вовсе. А потом приехал домой, взял полистать старый фотоальбом — и загремел с каким-то особо сложным инфарктом. А когда вернулся в маленькую почти пустую квартиру, понял, что вот-вот загремлю по новой. И начал искать спасения в традиционной, но, к сожалению, совершенно бесполезной терапии... Лёха, мой лучший друг, появился через пару месяцев проездом, грустно посмотрел на Позёмова, умницу и красавца, лучшего студента и лучшего ученика великого Возчикова. И забрал меня с собой в Питер. Вот натурально, как неживого: вывел или даже, честнее сказать, вынес из пустой квартиры, уложил в машину и доставил в колыбель революций. И пристроил сторожем при Петропавловском соборе, при усыпальнице. Пошутив неумело о том же самом: "Тебе же с покойниками привычнее, Тимоха. Там хоть при деле будешь".

Я вспомнил, как тепло и ласково всегда вспоминал Учитель о своих маме и бабушке. Он-то в людях разбирался, не то, что я. У него и друзей были сотни, если не тысячи. И измерялись не просто в людях, а в целых городах. Как он сам шутил, цитируя Пушкина: "Я числюсь по России". Его знали Суздаль, Кижи, Ростов, Новгород, Псков. Кажется, все поголовно, до последней собаки. Он дружил с артистами театра и кино, с режиссёрами, с космонавтами, с писателями, поэтами, художниками, с поистине великими людьми. С рыбаками и пасечниками, со священниками и гаишниками, с военными и уголовниками — с любым, показавшимся ему интересным, а главное честным, он легко находил общий язык. Я так и близко не мог.

Как говорил один литературный герой, даль моей профессиональной и иной-прочей карьеры виделась мне совершенно отчётливо. Ещё месячишко — и даже Лёха из своего Смольного не сможет удержать меня на непыльном месте. Выпрут меня, сизокрылого, на улицу, и пополню я собой бесчисленную армию вежливых, но основательно траченных жизнью граждан-петербуржцев "в относительно чистом". Тех, кто может смущённо попросить составить им компанию за соседним столиком на трёх или даже семи языках. И в процессе потребления будет способен поддержать беседу на практически любые темы, от энтомологии до поздних вагантов, от органной музыки до металлургии, на вполне энциклопедическом уровне. А потом — Северное кладбище в Парголово или новое Колпинское, где хоронят неопознанных. Краски, начавшие стираться в одной столице, сотрутся до чистого холста, до савана, во второй. И всё, здравствуй, сосновая жилплощадь. И ни единая живая душа через месяц не вспомнит о Тимофее Позёмове, ушедшем под землю окончательно.

Бармен, вернее, барвумен, а ещё точнее — буфетчица, монументальная Лариса, вдруг замерла. Она, та, которую если не откровенно боялись, то вполне уважительно опасались все, от постоянных посетителей до тем более единичных случайных гостей заведения, возвышалась над прилавком-стойкой испуганным сусликом. Пусть и размером с моржа. Она, в вечной грязноватой наколке на не менее вечных пергидрольных кудряшках, тоже будто из восьмидесятых, смотрела маленькими свиными глазками на дверь, лязгнувшую капканом. За спинами двоих, для этого места и времени, царивших под землёй, смотревшихся неожиданно чуждо.