ВСТУПИТЕЛЬНОЕ СЛОВО

Октав Мирбо (1848–1917) — фигура в истории французской литературы одновременно и центральная, и стоящая особняком. Друг Родена и Клоделя, близкий к анархистским кругам, яростный обличитель буржуазного лицемерия, он оставил после себя романы, пьесы и памфлеты, которые до сих пор сохраняют способность тревожить, раздражать и завораживать. Среди всего его наследия «Сад мук» (Le Jardin des supplices, 1899) — едва ли не самая скандальная и самая поэтичная книга, своего рода чёрная жемчужина fin de siècle, где натурализм, символизм и декадентская эстетика сливаются в единый, почти галлюцинаторный поток.

Действие романа формально обрамлено как рассказ европейца, получившего фиктивную научную миссию на Цейлон, но на деле — это путешествие в самое сердце тьмы, только тьмы не географической, а метафизической. Герой попадает в орбиту загадочной мисс Клары, женщины, чья красота и одержимость смертью становятся для него навязчивым наваждением. Вместе они проникают в «Сад мук» — гигантский, фантасмагорический парк в Китае, где пытки и казни возведены в ранг изысканного искусства, где цветы питаются кровью, а палачи философствуют о любви. Эта книга — не исторический документ и не реалистическое описание Востока; это грандиозная аллегория, где Китай служит лишь декорацией для универсальной драмы: человек перед лицом страдания, наслаждения и неистребимой жажды разрушения.

Мирбо создаёт мир, в котором все привычные ориентиры смещены. Здесь добро и зло, красота и уродство, любовь и ненависть, эрос и танатос переплетены в таком тесном танце, что их почти невозможно различить. Пыточные орудия становятся цветами, а цветы — орудиями; палач рассуждает о ботанике, а героиня, Клара, — существо одновременно ангельское и демоническое — видит в муках высшее проявление жизненной силы. Это литература на пределе: она не щадит читателя, не даёт моральных оценок, но погружает в состояние гипнотического созерцания, где ужас и восторг неразделимы.

Важно понимать, что Мирбо писал «Сад мук» в эпоху, когда европейское сознание было одержимо идеями вырождения, бессознательного, дионисийского начала. Его книга перекликается с «По ту сторону добра и зла» Ницше, с психопатологическими исследованиями Крафт-Эбинга, с живописью Гюстава Моро и Одилона Редона. Но при этом она остаётся удивительно современной — в ней слышны отголоски того, что позже назовут чёрным юмором, сюрреализмом, даже телесным хоррором. Мирбо предвосхитил многие темы XX века: тоталитарное насилие, эстетизация политики, превращение человека в объект манипуляции. Его «Сад» — это не экзотика, а зеркало, в котором Европа могла бы увидеть свои собственные кошмары, прикрытые вывеской цивилизации.

Настоящее издание предлагает читателю новый перевод — или, точнее, новый вариант литературной редактуры уже существующего перевода. Мы поставили перед собой задачу максимально приблизить язык к русской художественной прозе, сохранив при этом все смысловые нюансы, стилистическую сложность и мрачную красоту оригинала. Устранены кальки и буквализмы, тяжеловесные конструкции перестроены для естественного звучания, диалоги обрели живую интонацию — но при этом мы тщательно оберегали атмосферу эпохи, мрачный декадентский пафос и авторскую иронию. Результат, как нам кажется, читается так, словно Мирбо писал по-русски, а затем текст был бережно подготовлен к публикации современным редактором.

Тем не менее, предупреждаем: «Сад мук» — книга не для слабонервных. В ней нет ни назидательности, ни морального просветления. Она действует как наркотик или как кошмарный сон: вы не всегда будете понимать, что именно вас так задевает, но вы не сможете оторваться. И возможно, после последней страницы вы почувствуете, что мир вокруг стал чуть иным — более таинственным, более жестоким, но и более прекрасным в своей непостижимости. Именно такой эффект и задумывал автор.

В добрый путь — или, если угодно, в опасное путешествие. Сад ждёт вас. И он уже цветёт.

ФРОНТИСПИС

Священникам, солдатам, судьям —

тем, кто воспитывает, направляет, управляет людьми, —

посвящаю я эти страницы убийства и крови.

О. М.

Однажды вечером несколько друзей собрались у одного из наших знаменитейших писателей. Плотно поужинав, заспорили об убийстве — по какому поводу, уже не припомнить, да, скорее всего, и вовсе без повода. Сошлись мужчины: моралисты, поэты, философы, врачи — люди, способные говорить свободно, без оглядки, по причуде или по парадоксу. Им не страшен испуг, который всякая смелая мысль вызывает у потрясённых нотариусов. Я говорю «нотариусы» — мог бы сказать «адвокаты» или «швейцары»; не из презрения, конечно, а чтобы обозначить некий средний сорт французского обывателя.

С невозмутимым спокойствием, словно речь шла о достоинствах сигары, которую он курил, один из членов Академии моральных и политических наук изрёк:

— Чёрт возьми!.. — он помедлил, словно пробуя мысль на вкус. — Я, пожалуй, верю, что убийство — это величайшая человеческая забота. И все наши поступки проистекают из него.

Все ждали пространной теории. Он замолчал.

— Очевидно! — отозвался учёный-естествоиспытатель, последователь Дарвина. — И вы, дорогой мой, высказываете одну из тех вечных истин, какие ежедневно открывал легендарный господин де Лапалис... Раз убийство лежит в основе всех наших общественных установлений, стало быть, оно — самая насущная необходимость цивилизованной жизни. Если бы не стало убийств, не стало бы и правительств. Замечательный факт: преступление вообще, а убийство в особенности — не только их оправдание, но и единственная причина их существования. Тогда бы мы жили в полной анархии, что немыслимо. Поэтому вместо того, чтобы пытаться уничтожить убийство, его необходимо разумно и настойчиво возделывать. И лучшего способа, чем законы, я не знаю.

Кто-то запротестовал.

— Ну-ка! — сказал учёный. — Мы ведь между собой, и говорим без лицемерия?

— Прошу вас!.. — подтвердил хозяин дома. — Воспользуемся вволю единственным случаем, когда нам позволено высказывать сокровенные мысли. Ибо я в своих книгах, а вы в своих лекциях можем предложить публике только ложь.

Учёный ещё глубже уткнулся в подушки кресла, вытянул затекшие ноги, откинул голову, свесил руки, погладил живот, блаженно переваривающий ужин, и пустил в потолок колечки дыма.

— Впрочем, — продолжал он, — убийство и само по себе возделывается достаточно... Собственно, оно не результат страсти и не патологическая форма вырождения. Это жизненный инстинкт, который живёт в нас, — есть во всех организованных существах и господствует над ними, как инстинкт размножения. И это настолько верно, что большую часть времени эти два инстинкта так хорошо сочетаются, так совершенно сливаются, что составляют, в некотором роде, единое целое. И уже не знаешь, который из двух толкает нас дарить жизнь, а который — отнимать, который — убийство, а который — любовь. Я выслушивал признания одного почтенного убийцы: он убивал женщин не для грабежа, а чтобы изнасиловать. Его спорт состоял в том, чтобы спазм удовольствия одного точно совпадал со спазмом смерти другой. «В эти мгновения, — говорил он мне, — я воображал, что я Бог и что творю мир!»

— Ах! — воскликнул знаменитый писатель. — Если вы ищете примеры среди профессиональных убийц!

Учёный мягко возразил:

— Да потому что мы все, более или менее, убийцы... Все мы в мыслях испытывали — в меньшей степени, я хочу верить, — сходные ощущения. Врождённую потребность в убийстве мы сдерживаем, ослабляем её физическую силу, давая законные выходы: промышленность, колониальная торговля, война, охота, антисемитизм... Потому что опасно предаваться ей без меры, вне закона. А моральные удовлетворения, которые из неё извлекаешь, в конце концов не стоят того, чтобы подвергаться обычным последствиям этого акта — тюремному заключению, утомительным беседам с судьями, лишённым научного интереса, и наконец, гильотине...

— Вы преувеличиваете, — прервал первый собеседник. — Только убийцы без изящества, без ума, грубые импульсивные создания, лишённые психологии, — для них убийство опасно. Человек умный и рассудительный может с невозмутимым спокойствием совершить все убийства, какие пожелает. Безнаказанность ему обеспечена. Его превосходство всегда возьмёт верх над рутиной полицейских розысков и, скажем прямо, над скудостью следственных методов, которыми увлекаются судебные следователи. В этом деле, как и во всех прочих, платят маленькие за больших. Послушайте, дорогой мой, вы ведь допускаете, что число нераскрытых преступлений...

— И терпимых...

— И терпимых... я это и хотел сказать... Вы допускаете, что это число в тысячу раз больше числа раскрытых и наказанных, о которых газеты болтают с такой странной многословностью и столь отвратительным отсутствием философии? Если вы это допускаете, согласитесь и с тем, что жандарм — не пугало для интеллектуалов убийства.

— Несомненно. Но речь не о том... Вы смещаете вопрос. Я говорил, что убийство — это нормальная и отнюдь не исключительная функция природы и всякого живого существа. И возмутительно, что под предлогом управления людьми общества присвоили себе исключительное право убивать — в ущерб индивидам, у которых одно это право и есть.

— Совершенно верно! — подтвердил словоохотливый философ, чьи лекции в Сорбонне еженедельно привлекали избранную публику. — Наш друг совершенно прав. Что до меня, я не верю, что существует человеческое создание, которое не было бы — по крайней мере, потенциально — убийцей. Вот, например, я иногда развлекаюсь в салонах, в церквях, на вокзалах, за столиками кафе, в театре — везде, где проходят и толпятся люди, — я развлекаюсь тем, что рассматриваю физиономии строго с точки зрения убийства. Во взгляде, в затылке, в форме черепа, челюстей, скул — все, в какой-то части своей особы, носят явные стигматы этой физиологической предопределённости. Это не помешательство моего ума, но я не могу ступить шагу, чтобы не столкнуться с убийством, не увидеть, как оно вспыхивает под веками, не ощутить его таинственного прикосновения в руках, протянутых ко мне. В прошлое воскресенье я отправился в одну деревню, где был престольный праздник. На главной площади, украшенной гирляндами, цветочными арками, флагами, были собраны всевозможные увеселения, обычные в таких народных гуляньях. И под отеческим оком властей толпа добрых людей развлекалась. Карусели, американские горки, качели привлекали мало народу. Напрасно шарманки гнусавили свои самые весёлые мотивы. Другие удовольствия влекли эту праздничную толпу. Одни стреляли из карабина, пистолета или арбалета по мишеням, изображавшим человеческие лица; другие сбивали пулями марионеток, жалко выстроившихся на деревянных брусьях; те колотили молотком по пружине, которая заставляла патриотически двигаться французского матроса, пронзающего штыком бедного гова или смешного дагомейца. Всюду, под палатками и в маленьких освещённых лавках, — подобия смерти, пародии на бойню, изображения гекатомб. И эти добрые люди были счастливы!

Все поняли, что философ разошёлся. Мы уселись поудобнее, чтобы выдержать лавину его теорий и анекдотов. Он продолжал:

— Я даже заметил, что эти мирные развлечения за последние годы значительно расширились. Радость убийства стала сильнее и более общедоступной по мере того, как нравы смягчаются — а нравы смягчаются, не сомневайтесь! Прежде, когда мы ещё были дикарями, воскресные тиры были до скуки бедны и унылы. Стреляли только по трубкам и яичным скорлупкам, пляшущим на струях воды. В самых роскошных заведениях были птицы, но гипсовые... Какое удовольствие, спрашиваю я вас? Сегодня, с прогрессом, всякий честный человек может за две копейки получить тонкое и цивилизующее ощущение убийства. Вдобавок можно выиграть расписные тарелки и кроликов. На смену трубкам, скорлупкам и гипсовым птицам, которые глупо разбивались, не вызывая ничего кровавого, ярмарочная фантазия поставила фигуры мужчин, женщин, детей — тщательно сочленённые и одетые как положено. Затем эти фигуры заставили жестикулировать и двигаться. С помощью хитроумного механизма они прогуливаются, счастливые, или убегают в ужасе. Их можно видеть появляющимися поодиночке или группами в декоративных пейзажах, карабкающимися на стены, входящими в донжоны, вываливающимися из окон, выскакивающими из люков. Они действуют как живые существа, у них движения рук, ног, головы. Есть такие, что словно плачут... есть похожие на бедняков... есть похожие на больных... есть одетые в золото, как сказочные принцессы. Право, можно вообразить, что у них есть ум, воля, душа... что они живые! Некоторые принимают даже патетические, умоляющие позы... Кажется, слышишь, как они говорят: «Пощади!.. не убивай меня!..» Поэтому ощущение восхитительно — думать, что сейчас убьёшь вещи, которые движутся, выступают, страдают, умоляют! Когда наводишь на них карабин или пистолет, во рту появляется привкус горячей крови. Какая радость, когда пуля сносит головы этим подобиям людей!.. какое топанье ногами, когда стрела пронзает картонные груди и валит на землю маленькие бездыханные тела в позах трупов! Каждый возбуждается, ожесточается, подбадривает... Слышны только слова разрушения и смерти: «Прикончи его!.. целься в глаз... целься в сердце... Он своё получил!» Насколько эти добрые люди остаются равнодушными перед картонками и трубками, настолько они восторгаются, если мишень изображает человеческую фигуру. Неумехи сердятся не на свою неумелость, а на марионетку, в которую промахнулись... Они обзывают её трусом, осыпают гнусной бранью, когда она исчезает невредимой за дверью донжона... Они бросают ей вызов: «Ну-ка выйди, мерзавец!» И продолжают стрелять, пока не убьют... Поглядите на них, этих добрых людей. В эту минуту они — настоящие убийцы, существа, движимые единственным желанием убивать. Грубая убийца, дремавшая в них до сих пор, проснулась перед этой иллюзией, что они уничтожат нечто живое. Ибо маленький картонный, тряпичный или деревянный человечек, который появляется и исчезает в декорации, уже не игрушка, не кусок мёртвой материи. Глядя, как он появляется и исчезает, они бессознательно наделяют его теплотой крови, чувствительностью нервов, мыслью — всем, что так сладостно уничтожать, так свирепо восхитительно видеть, как оно сочится из ран, которые ты нанёс. Они даже доходят до того, что приписывают маленькому человечку политические или религиозные убеждения, противные их собственным, обвиняют его в том, что он еврей, англичанин или немец, чтобы добавить к общей ненависти к жизни ещё и особую ненависть и тем удвоить инстинктивное удовольствие убийства личной местью, смакуемой в глубине души.

Тут вмешался хозяин дома, который из вежливости к гостям и с благотворительной целью дать передохнуть нашему философу и нам самим, мягко возразил:

— Вы говорите только о грубых людях, о крестьянах, которые, согласен, находятся в постоянном состоянии убийства... Но невозможно, чтобы те же наблюдения вы применяли к «образованным умам», к «просвещённым натурам», к светским личностям, например, каждый час жизни которых отмечен победами над изначальным инстинктом и дикими пережитками атавизма.

На это философ живо ответил: