На обложке:

R. D. Witt "Sein Brief" (1898)

© Тимашева О.В., 2025

© «Пробел–2000», 2025

Оксана Владимировна Тимашева – родилась в 1944 году в Москве. Окончила романо-германское отделение филологического факультета Московского университета. До 1992 года работала в МГИИЯ имени Мориса Тореза. Доктор филологических наук. Автор книг о Стендале, о бельгийской литературе, учебников по истории французской литературы и многих переводов французских и бельгийских авторов.

Живет в Москве.

1

25, 26, 27 сентября 1987

Привет, Фред!

Я знала, я была уверена, что ты станешь писателем. Я чувствовала это даже в твоих газетных заметках. Там всегда присутствовало что-то, выводящее тебя за рамки маленьких эссе. Как волновалась я, читая их, как пыталась смотреть на всё твоими глазами, как спорила с тобой. Ты ничего об этом не знаешь. Даже, если бы в 1977 году я облила себя керосином и подожгла, ты всё равно об этом ничего не узнал бы. А ты, ты должен был это знать. Как я хочу, чтобы все письма, которые я написала тебе, легли на твой, а не на чужой стол. Пусть не сейчас, а когда-нибудь, когда всем станет ясно, что стал ты не просто писателем, а хорошим писателем.

Знаешь, я ведь читала отдельные куски твоего романа, которые ты печатал под видом рассказов в «Реалите» и других журналах. Мне они показались серыми, инертными, не интересными даже для твоего читателя, и я решила, что это очередная среднеевропейская туфта. Но сейчас я вижу, что это не так. То, что мне показалось инертностью, на самом деле хорошая стилистика, лаконизм, обычно не свойственный современникам, я уж не говорю о твоих ближних. Есть среди них такие авторы – их много, называть не буду, – у них вообще до мысли не докопаешься, даже если их с лупой изучать, извини. На их фоне ты вообще выглядишь блестяще. Нет, конечно, ты пишешь не то, что всем нравится, как делает, например, Мишель Дюбуа (не намного тебя старше): он пишет нервно, чувствительно, то расцвечивая текст метафорами, то облекая тайной и мысли, и слова. Аты интересен своей холодностью и отстранённостью. Что тебе написала эта известная писательница из Парижа, которая первой откликнулась на твой роман? Ты сказал – «слова одобрения»: «Поздравляю. Я в вас не сомневалась». Я подумала, она родом из твоих мест, потому и поддержала тебя по принципу петуха и кукушки: ты ее хвалишь во всех своих выступлениях, ну и она… А вот мне, знаешь, трудно написать на твою книгу рецензию, и не потому, что я боюсь быть необъективной, а потому, что эта книга для меня и радость, и живой укор, и вообще так много всего сразу, что если бы Франсуаза об этом знала, она не посмела бы сунуть мое письмо неизвестно кому. Почему его читали чужие люди, и почему не прочел тот, кому оно предназначено? Я наивная, да, и откровенно наивная.

Однажды в юности увлекшемуся мною женатому мужчине, журналисту, я написала письмо в двух вариантах, оптимистическом и пессимистическом. В одном я уверяла, что люблю его и хочу видеть, в другом, что не знаю его и не хочу видеть никогда. Он обиделся на меня: «Больно ты рациональна!» И был прав. Но я, сама о том не догадываясь, достигла своей цели. Этот трижды женатый красавец, с мужественным лицом и проседью, во мне разочаровался. Любовная история с ним, я чувствовала, не пошла бы мне на пользу, она бы разрушила меня. На его стилистически выверенный любовный шепот в адресованном мне письме я попросту ответила: «Я тебе не верю, я играю с тобой, как и ты со мной, но для мужчины это несолидная игра. Мне больно, потому что ты относишься ко мне несерьезно. Мне так необходимо было, чтобы ты меня воспринимал как взрослую…» Однако, думая о его жене, которая обо всем догадывалась и только отсчитывала время его новой амурной истории, я вообще перестала бывать в его доме. Знаешь, Фред, этот журналист, он тоже стал писателем, но про него я не могу сказать, что он стал хорошим писателем. Что-то у него ничего не получается, хотя написано много, очень много.

Я вспоминаю всё это сейчас потому, что в его нравившейся мне манере поведения, в его жизненной позиции было нечто общее с тем, что исходило от тебя в момент нашей встречи: у тебя была в отношении меня и мира некоторая надменность, легкое донжуанское презрение, хотя одновременно любознательность и пытливость. А в нем, как оказалось позднее, не было в отличие от тебя ни капли доброты, хотя он много рассуждал о ней и любил потолковать, так же как о чести и благородстве. Это всё в духе шестидесятых, позже сие уже вообще не было принято. Мой кумир, мой «жизненный водитель», как я его про себя называла, был зол. Злыми были и диссиденты, не столько, мне казалось, на действительность (советскую или русскую, всё равно), сколько на всякого рода администрации, Союз писателей, Союз композиторов, ЦК, на идеологов, редакторов, журналы, на отсутствие аудитории для себя, на похвальбы в газетах о том, что всё идет хорошо, всё идет правильно. Короче, мне казалось, у диссидентов были основания быть злыми, у моего «карьерного кумира» никогда.

Фред, в 1977 году письмо за письмом из СССР тебе адресовал взрослый, но очень наивный человек, находившийся в течение года на грани психического срыва, а потом еще очень долгое время в состоянии костра, который никак не могут залить водой. Надо было бы написать, что встреча с тобой десять лет спустя, в 1987-м, – случайно, на ВДНХ – меня отрезвила. Нет, это не совсем то. Что значит отрезвила? Я привыкла к мысли, что ты не отвечаешь на мои письма, но ты их и не получал. Вот это была для меня новая внутренняя информация. Про себя я привыкла считать, что ты меня за что-то недолюбливаешь, может, и презираешь даже, что ты от меня отказался как от адресата неугодного и нежелательного, и потому между нами лежит пропасть. Втайне, даже говоря с тобой, я надеялась, что хотя бы одну или две открытки ты все-таки получил и, наверное, равнодушно бросил их в корзину. Представь себе, как тяжело было об этом думать. При твоей чувствительности, которую, казалось мне, я знала по твоим текстам, я смела надеяться на добрые, хорошие, выдержанные ответы, даже если из моих писем лился незавуалированный восторг. Встретившись со мной, ты подтвердил, что, да, ни одной открытки ты от меня не получил, но я по инерции всё продолжала фантазировать, меня всё куда-то вело в восторгах и ругательствах.

Фред, я никак не могу уловить, кто распоряжается «Книгой судеб», кто вершит жизни, очень хотелось бы сломать этот неправедный механизм. Я не хочу быть ни гайкой и ни винтиком, ни мешком мяса и костей, я не хочу, чтобы в умах запросто копались грязные руки, чтобы мою жизнь можно было кроить, как платье или сюртук, по лицензионному лекалу. Так л и уж фантастичны «Шутовской хоровод» и «Прекрасный новый мир» Хаксли, «Звероферма», «1984» Оруэлла, что ты об этом скажешь? Я знаю тол ько одно, не существует романов, в которых писатель ощущает мир на одну треть или на одну вторую. Англичане писали сразу обо всех и обо всем, чего не могу сказать о большинстве соотечественников, которых читала в последние годы, – они так бешено подгоняют общечеловеческое под локальное и сиюминутное, прекрасно ощущая между ними разницу, что диву даешься, как любил советский писатель свое правительство и идеологию. Ведь я читала не только диссидентов, но и все современные журналы и книги, ходила в театр. Ты можешь издеваться над моим «двойным счетом» в жизни: «люблю – не люблю» в том любовном письме, но это было для меня способом расставания с серьезным увлечением. Писатели же с «двойным счетом» обеспечивали себе существование, иногда весьма сытое, они умело выходили на широкого зрителя и слушателя и имели отчетливый успех. Бог им судья. Я вот думаю о том, что бы ты мог сказать, узнав в свое время – не сегодня – о страданиях «фам эмансипе» Тани из одноименной пьесы Арбузова или проследив переживания Вальки-дешевки из «Иркутской истории»? Массовый коммерческий западный зритель их не понял бы, а для части, к которой принадлежишь, вероятно, ты, раскрылся бы непонятный Западу, не до конца ясный след нашей жизни.

Фред, у тебя отличные маленькие пьески. Читая их, я будто обретаю что-то существенное, необходимое, во всяком случае, я вижу перед собой, мне кажется, новое, настоящее. Впрочем, у нас всё это вряд ли может пойти, переводить не буду. Режиссеры ищут смыслов, и в основном социальных, я представляю, что о тебе скажут: «Театральные задворки, всё вторично, неизвестна еще современная классика, а тут что?» У кого это может вызвать сопереживание: утренние прозрения людей неярких профессий. Не надо было так напиваться, ведь всё у них благополучно, никакой беды, никакого серьезного конфликта, никакой мистики. Нет, конечно, в столичных городах найдется твой зритель, но у нас как-то с кафе-театрами слабовато. Боюсь, я не увижу никогда на русской сцене твои опусы.

Я успела, кажется, при встрече тебе сказать, что ничего не жду сейчас от театра, ничего не получаю от него. Позыв к созерцанию сцены остался, но, ты знаешь, я часто засыпаю в зале. Если бы кто-нибудь мне сказал двадцать лет назад, что я буду спать перед сценой, я бы этого человека довела до ручки сварливыми беседами и дурацкими репликами. Но ведь сплю! В первый раз я уснула на «Чайке» в прошлом 86-м году во МХАТе. Объяснила это себе тем, что далеко сидела и что «Чайка» – это всё равно самая неудавшаяся из чеховских пьес. В этом году я заснула на премьерном «Мизантропе». Это не было скучно, просто удобное кресло и темнота возымели на меня гипнотическое воздействие, а я легче, чем прежде, отдаюсь «физиологической разрядке», наступает «третий возраст» – закон природы. Может, я просто очень устала. Вся эта беготня. Итак, я клевала носом на «Мизантропе» не хуже любимой лаборантки моей кафедры с выразительной фамилией Феничкина за своим столом или академика Александрова в президиуме. Долгие сидения на официозах научили последнего, горемыку, когда надо, вскидывать глаза и просыпаться. Впрочем, лаборантка кафедры Феничкина ушла на пенсию, а Александрова переизбрали. Жизнь на кафедре и бдение в президиумах официальных советов и торжественных собраний закончилась и оживилась вновь. Однако примеров сокращения времени ненужных сидений пока не наблюдается. Россия, знаешь «родина слонов» и бюрократии. Решение простейших вопросов невозможно без обращения к трем-пяти начальникам. Казуистика торжествует, то выдвигая вперед, то заслоняя собой ординарную показуху. У нас боятся массовой западной культуры, но в целом она, будучи откровенно утилитарной, честнее нашей с претензиями без оснований. Наш «маспоп» зовет к здоровому образу жизни, понимая его на манер врачей-гигиенистов, ваш «маспоп» изучает варианты любви между богатыми и бедными и справедливо утверждает, что любовь превыше всего. Надо заниматься ею, а не войной. У нас с любовью всегда было туго, до победы сексуальной революции далеко. Русским совокупляться было некогда и негде, нас воспитывали бесполыми строителями «нового общества», где отношения у мужчины и женщины, как в кино про Ленина и Крупскую. Поэтому для меня долгое время примером идеальных любовных отношений были взаимные заверения в любви стариков из кинофильма «Депутат Балтики» А. Зархи и игра его героев в четыре руки на фортепьяно. «Баркарола» или «На тройке», что скажешь? Впрочем, мне в жизни довелось увидеть много преданных друг другу пожилых пар, безоглядно влюбленных до самой старости.

Вот недавно заболела воспалением легких моя знакомая пожилая виолончелистка. Ее с сильной болью в сердце, без памяти, отвезли в реанимацию районной больницы, и, конечно, мужа, ее постоянного аккомпаниатора и прекрасного пианиста, к ней впускать не стали. Однако он нашел выход в этих наших, до судорог прекрасных, больничных условиях вернуть ее почти с того света, не очень веря в искусство врачей и внимание медсестер, которым он был благодарен хотя бы за то, что они, посмеиваясь над ним, не слишком в лицо глумились. Он просил их вкладывать ей по возможности прямо в пальцы диктофон и проследить за тем, чтобы она нажимала нижние кнопки. В звучащих «записках» были слышны все домашние звуки: бой часов, мяуканье кошки, шум воды из-под крана, его слова: «Любимая, помни, я с тобой. Ты должна сделать всё, чтобы мы встретились снова. Мы должны закончить начатую программу и вслед за итальянцами вернуться к Танееву. Я знаю, тебе сейчас очень больно и плохо, но не может быть, чтобы музыка не выручила нас и на этот раз». Записал он и проповедь знакомого священника, и последний церковный праздник, дополняя словами: «Любимая, жду. Ты мой безграничный свет, ты моя единственная и неизъяснимая радость. Постарайся, очень прошу тебя, собери все силы, которые у тебя есть. Ты должна выйти отсюда как можно скорее. Потерпи еще немного». Врачи хмыкали, сестры хихикали, а любовные признания, воспоминания о лучших интимных мгновениях жизни продолжались. Через два месяца она вышла из больницы, через полгода они снова стали давать концерты.

Пришлось мне однажды читать также подборку радиограмм одного безумно влюбленного мужа жене-врачу, ушедшей в далекое плаванье. Муж перечислял все прекрасные мгновения их жизни. Глаза резало от признаний, хотелось отвести их в сторону, но, думаю, читая такое, жена, если и согрешила с кем-нибудь, то только с радистом, который тоже мог возбудиться. Это и сейчас любящая пара.

В общем-то я хотела тебе сказать о другом. Наверное, я не совсем женщина. У меня в гостях однажды была журналистка, выпускница МГУ, вышедшая замуж за англичанина. Это было давно, тогда таких браков было мало. После десяти лет жизни в Англии у нее изменился голос, появились новые модуляции, по-русски она говорила как бы с легким иностранным акцентом. Совсем худенькая, высокая, внешне похожая на англичанку, она рассказывала о том, что написала сценарий рассказа А. Толстого «Гадюка». Я взглянула на нее и точно поняла, с какими чувствами она жила все эти годы. Эскадронная баба, то ли девка, то ли мужик, проснувшийся однажды в такой маленькой, комфортабельной, после неба над головой, комнате коммунальной квартиры, где до света на кухне она обливалась по пояс холодной водой, вдруг поняла, что она не похожа на всех этих нынешних секретарш в фельдеперсовых чулочках, на всех этих пусечек, катечек, ниночек, которые стучат каблучками и которым запросто улыбаются все штатские и военные. Ей как бы заново приходится осваивать знакомый с детства лексикон, знакомый, но такой чуждый, все эти казавшиеся навеки исчезнувшими галантерейные тонкости. Я запомнила то недоумение, тот не вполне осознаваемый интерес, с которым Гадюка обращается к ненавидящим ее прыскалкам и профурсеткам. Очевидно, у этой русской англичанки, так же как у меня, эта грубая «эскадронная шлюха» вызвала пронзительное чувство сопереживания, и она верно углядела в Гадюке черты, роднящие ее с ней.

Собственно, «Гадюка» может быть прочитана как аллегория советской женщины на Западе или в Америке: и тут уж без разграничений на мадам Горбачеву, Бирюкову, Зою Пухову или Валю Терешкову. Список может быть продолжен. И дело тут не только в одежде. За последние годы в туалетах московских женщин наметился определенный сдвиг, но по-прежнему в глаза бросается дисгармония, несоответствие одежды интерьеру, а значит дискомфорт, неорганичность, неестественность. Для нашего транспорта, покрытых ледяной коркой тротуаров, магазинных очередей, хвостов за водкой нужно иметь спецодежду без излишеств. Но это всё мелочи.

Весь наш образ жизни не способствует тому, чтобы женщина чувствовала себя женщиной, слабым полом. У нее преимущественные права на поднятие тяжестей и выполнение грязных работ. В больших городах нет условий для создания многодетных и прочных семей, русские как нация вырождаются. Брань, хамство, равнодушие – черты совпартдам, соревнующихся в воспитании с такими же точно мужчинами.

Воспитанность и этикет в Европе имеют зачастую поверхностный, натянутый характер, но политесы облегчают общение, которое доверчивые русские часто готовы принять за истинное расположение.