Благодарности:

Оксана Валерьевна Палацкая

© Оксана Палацкая, 2025

ISBN 978-5-0067-0763-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ОКСАНА ПАЛАЦКАЯ
А ВОТ И БАБУШКА
Вступление

Вот он – этот короткий миг.

Десять минут.

Конечно, мало.

Всегда будет мало.

И с каждым разом – всё меньше.

Пижама, спутанные волосы, лицо без макияжа – примерно в этот момент холодильник выглядит лучше, чем я.

Телефон рядом.

Смотрим друг на друга, как дуэлянты перед выстрелом.

Если не позвоню – буду жалеть.

Если позвоню – вдруг этого будет мало?

Может быть, её голос будет уставшим.

А может, мой прозвучит как-то… не так.

Но она должна знать, что я есть.

Хватит. Пять минут. Не больше.

Звоню. Звоню:

– Алло, бабушка? Как ты?

Я звонила из Италии, за сотни километров.

Слова моей 86-летней бабушки звучали ещё тише. Ещё хрупче, чем обычно.

Сердце сжалось.

Эта невидимая нить, что держит нас вместе, становится хрупкой.

День за днём.

Почти невесомой.

– Да, вот, давление, сегодня что-то высокое. Чувствую себя совершенно разбитой, дорогая…

На другом конце провода жаловалась моя Лидия: вдова четырёх мужей, безупречные красные ногти и характер, способный согнуть несгибаемое. Она принадлежала к той редкой породе женщин, которые не выходят из дома без макияжа. В отличие от меня – вечной любительницы мешковатой одежды, ненавистной почти всем представителям сильного пола. Но для меня это знак свободы.

– Бабушка, я тут вспоминала наши летние каникулы…

Попытка переключить её внимание от плохого самочувствия. Знала, что прошлое – лучший способ заставить старшее поколение отвлечься, будь оно русским, перуанским или вьетнамским. Родная старушка тоже попадалась на этот крючок, мгновенно забывая обо всех болезнях, как реальных, так и воображаемых.

– Ой, ну как же так!

Как будто включился другой режим: голос ожил, интонации наполнились энергией, и вот уже она несётся вперёд, словно кавалерист в пылу атаки.

О каком пятиминутном диалоге могла идти речь?

Работа горела, а собеседница наслаждалась свободным временем…

Да убережёт меня бог маникюра цвета сочного граната!

И именно в этот момент в наших хитроумных головах появилась удивительная мысль: не ограничиваться стандартными беседами по телефону, а создать настоящую книгу семейных воспоминаний. Тёплые вечера, дикие авантюры, борщ под раскидистым орехом и покойный дед Лёня – всё ожило в воображении.

Ах, те годы, когда речь подрагивала от волнения, а не от скачков давления! Тогда длинные красные ногти и развевающиеся рыжие локоны были эталоном роскоши и силы. Она сводила с ума мужчин в маленьком Заполярном, даже не напрягаясь.

Северный город, где лето вспыхивает на несколько недель, а зима простирается бесконечно, теперь растворился в тумане прошлого.

Картины минувших лет заполняют пустоту настоящего. В этом сплетении прежнего и настоящего мне понятно: несмотря на время и километры, связующая нас нить остаётся.

В этих мемуарах моя родственница – не просто человек из ушедших эпох, а живое отражение целого времени со всей его неизбежной грустью. Образ той, что, смеясь, напевала: «Gilatoalcikalato» (кто бы мог подумать, что это Gelato al cioccolato!), кружась со мной на крошечной кровати, ещё долго будет мерцать в памяти.

Наша тёплая радость тех лет – тесный матрас, едва дотягивавший до размеров современной полуторки, – был самой жизнью: ночи, полные шёпота и мечтаний о будущем, искусство выживания, умение довольствоваться малым…

В ту эпоху мелодии, долетавшие с Запада, были больше, чем набор звуков – это был вызов, шаг за запретную черту. Исполнители вроде Тото Кутуньо и Адриано Челентано, а вместе с ними Майкл Джексон и Мадонна, считались врагами устоев. Кто-то наверняка помнит знаменитую фразу: «Сегодня слушает он джаз, а завтра Родину продаст».

Но Лидия видела в этом нечто большее.

Не бунт. Вызов серости!

Трещина в бетоне повседневности.

Попытка вспомнить, что она всегда была частью этой карусели.

Мир тает не в памяти, а в самой ткани реальности, осыпаясь невидимой пылью. Очертания расплываются, координаты теряются, телефонные номера путаются в голове, но суть остаётся нетронутой.

Как старый приёмник: один день ловит дальние станции, другой – глухо шипит.

Но пока сквозь помехи прорывается отголоски её бытия, пока звучит хоть одна забытая песня,

время бессильно.

Остальное – лишь сквозняк, листающий страницы прошлого.

9 лет

ПЕРВОЕ ЛЕТО

Заполярный

В 80-х и 90-х годах в городе Заполярный – месте настолько удалённом, что даже северные олени, известные своим безупречным чувством направления, брали с собой подробную карту и арктический GPS, – жила женщина по имени Лидия.

Невозможно было её не заметить. Она не была знаменитостью, но в ней светилось что-то, чего в Заполярном не хватало так же, как солнечных дней. Рыжие волосы вспыхивали даже в самую мрачную погоду, когда небо превращалось в сплошное свинцовое полотно, а ветер сковывал город морозными оковами, так плотно затягивая шарфы, что они становились похожи на морские узлы.

У Лидии было две дочери, швейная машинка и способность превращать ничего во что-то. Обычный тюль в её руках становился платьем, за которое можно было бы отдать карточки на сахар. Даже агенты КГБ, привыкшие выискивать шифры в узорах ковров, наверняка задержали бы взгляд на её творениях.

Коко Шанель Заполярья.

Ночами – шила, днём – завораживала.

Говорили злые языки, один её костюм заставил одного образцового гражданина забыть про водку на пару дней.

В бесконечные полярные ночи, когда темнота окутывала всё вокруг, Лидия шила. Машинка мерно строчила, заполняя комнату ритмом, который стал в их доме колыбельной.

Дочери засыпали под этот звук, а Лидия продолжала – сантиметр за сантиметром, стежок за стежком.

«Мода сюда доходит с опозданием? Тем лучше, – усмехалась, зажимая во рту булавку. – Будет время переделать.»

Пальцы пропитались мелом и тканью. Руки помнили каждую складку, каждую строчку.

Но Лидия была не просто швеёй. Она выглядела так, будто её саму кто-то вырезал по особому лекалу. И когда проходила мимо, лёд, казалось, не трескался, а расступался. Снег замирал или кружился чуть дольше, будто пытался разглядеть её поближе.

Люди тоже…

Иногда Лидия брала дочерей в лес – за грибами, ягодами – кусочками лета, которые можно будет спрятать в банки.

Но она не просто собирала.

Превращала.

В варенье, что пахло солнцем.

В суп, в котором ещё теплились воспоминания о тёплых днях.

Соседки говорили, что у неё волшебные руки. А те, кто пробовал её заготовки, утверждали, что на мгновение становилось легче. Чуть тише скрипели нервы, чуть мягче дышала зима.

В Заполярном не ошибались дважды – мороз напоминал об этом первым.

Здесь никто не останавливался, не отводил глаз, не ждал, что ветер хоть раз подует с другой стороны.

Но Лидия напоминала – мужчинам, женщинам, детям, возможно, даже оленям, – что тепло можно носить внутри. И тогда ждать солнца необязательно.

За этой элегантной внешностью скрывалась непростая жизнь. В те годы горячая вода из крана не текла – её нужно было «заслужить».

За ней спускались в общие подвалы, где запах плесени и гнилого дерева цеплялся за одежду, въедался в ткань.

Если другие женщины могли положиться на мужа или взрослого сына, чтобы принести дрова, то у Лидии такой помощи не было.

Она была одна.

Дрова таскала сама. Как и всё остальное.

Каждый спуск означал встречу с холодом, каждая принесённая вязанка – тепло для дочерей.

Даже стирка требовала выносливости. Ребристая доска – союзник и враг – стояла у стены, дожидаясь своего часа.

Одежду тёрли о металлические или стеклянные рёбра, словно вместе с пятнами можно было смыть усталость, стереть тяжесть дня.

Лидия не жаловалась.

В её движениях чувствовалась странная, почти упрямая гармония. Будто в этих простых, повторяющихся жестах было что-то большее, чем просто работа.

Так проходили её дни: череда труда и стойкости.

По утрам термометр с нежностью предупреждал: «Туда не надо!»

Выйти из дома было вопросом стратегии. Воздух кусался, хлестал по лицу, раскрашивая щёки в бордовый цвет.

Но Лидия всегда умела убеждать дочерей, что всё в порядке.

– Давайте, девочки, смелее, – говорила она, вытаскивая самые тёплые варежки, какие только имелись в арсенале.

Сначала одевались дети – слой за слоем, пока не становились похожи на маленьких плюшевых зверей.

– Я – мишка Булатя! – хихикали они.

– Мама, я не могу двигаться! – жаловалась старшая.

– Отлично, – кивала Лидия. – Значит, тебя не унесёт ветром.

Ждать автобус было отдельной историей. Здесь никто не смотрел на расписание – он приезжал, когда считал нужным.

Обычно в тот момент, когда нос уже не чувствовался.

Лидия куталась в мохеровый платок, пахнущий домом, дровами, тёплым ужином. Вглядывалась в белый горизонт, пытаясь заметить чёрный дым – единственный признак, что транспорт скоро подъедет.

Девочки прыгали, чтобы согреться. Валенки были тёплыми, но жёсткими, как гипсовый слепок. И походка в них напоминала одновременно марш пингвинов и лёгкость мешка с картошкой.

Минуты ожидания не просто тянулись.

Они липли к коже, напоминая растаявшую в кармане карамельку.

И когда наконец в белой пустыне появлялся автобус, он выглядел так, будто устал от этой жизни не меньше людей. Грязный, квадратный, недовольный. Фыркал, кашлял, негодовал – старик, которого нечаянно побеспокоили.

Чёрный дым стелился по снегу, оставляя тёмный след, словно муха на свадебном торте.

Тепло в автобусе тоже было понятием относительным. Семья поднималась по ступенькам. Параллелепипед на колёсах рывком трогался с места, ворчал, недовольно сопротивляясь движению.

Лидия цеплялась за поручень и смотрела в окно.

Белое.

Чёрное.

Дым.

Снег.

А сёстры через дырочку в варежке, дружно рисовали на заледенелом окне весёлое светлое детство…

Еды, как и всего остального, не хватало. Приходилось приспосабливаться, ценить каждую мелочь. Лидия умела превращать недостаток в достаток, а иногда даже в изобилие.

Лес за городом был не просто фоном – он кормил. Грибы, ягоды, травы. Её руки знали, что взять, как сохранить. Из этого получались компоты с густым ароматом, консервы, в которых задерживалось тепло короткого лета.

Но днём она была одной, а ночью – другой. В доме – строгая хозяйка, образцовая мать. На работе – железнодорожная форма, фонарь и тяжёлый молоток в руках.

Инспектор железнодорожных путей по контролю и техническому надзору.

Работа была нешуточной.

Советский Заполярный гордился своей индустриальной мощью. От добычи руды зависело слишком многое.

Никель, медь, платина – вся экономика держалась на железнодорожных путях. Грузовые составы ползли сквозь ледяную тьму, оставляя за собой удушливый шлейф мазута и копоти.

Эти грохочущие и самоуверенные исполины полностью зависели от людей вроде Лидии: молчаливых, точных, расчётливых и смелых в нужный момент.

На смене наматывали километры по морозу. Воздух резал лицо. Но остановиться значило сдаться.

А закалённая рельсовая сталь не прощала ошибок. Любой стык, мельчайшая трещина могли превратить грохот вагонов в крик катастрофы.

Ночами Лидия шла по рельсам одна. Только слабый свет фонаря, звенящая тишина, где даже время казалось хрупким.

Пересменка проходила в дежурке.

Деревянный домик, но тот же холод, что и на улице. Койка, неудобный стул и тусклая брезжущая лампа.

Женщина заполняла отчёты, отхлёбывая из железной кружки обжигающий чёрный чай. Давала себе пару минут на отдых.

И когда вдалеке на рассвете слышался первый рёв локомотива, Лидия натягивала форму и выходила обратно в метель.

Жизнь бабушки не ограничивалась рельсами, изматывающими сменами и домом, который ждал тепла.

В выходные город замирал. Люди спали дольше, позволяли себе передышку.

В четыре утра, раньше, чем солнце решало, стоит ли вставать, Лидия уже была на ногах. Готовая раствориться в диких землях вокруг Заполярного.

Собирать было не просто занятием. Это была вторая экономика, спрятанная среди ветвей. Искусство, способ пережить зиму.

Она не была обычной грибницей. Её корзинка наполнялась лучшими, крепкими и чистыми лесными дарами, аккуратно выбранными среди прочих.

Белые грибы прятались под слоем пожухлой листвы, крепкие, увесистые, со шляпками цвета топлёного молока. Их стебли, упругие и шершавые, крепко держались за землю. Когда срезаешь такой ножом, воздух наполняется сыростью, прелыми листьями, лёгкой ореховой горчинкой.

Лисички совсем другие. Они не скрываются, стоят открыто, будто рассыпанные солнечные блики. Гладкие, тугие, с лёгкой кислинкой влажного торфяника. Стоило надломить шляпку, как запах леса раскрывался сразу: мокрая кора, трава после ночного дождя, свежесть, которую несёт в себе только заросшие просторы Севера.

Грузди было найти сложнее. Они прятались глубже, уходили под слой опавших иголок. Их ножки пахли сырой землёй, густой, насыщенной влагой. Рыжики и сыроежки отдавали осенью. Их кожица была блестящей, прохладной на ощупь, словно напиталась утренним туманом, а если провести пальцем по срезу, оставался янтарно-молочный след. Они пахли ельником после грозы, ночной прохладой, влажной корой и чем-то, что напоминало последние тёплые дни перед первыми заморозками.

Но грибы были не единственным богатством. Ягоды цеплялись за склоны сопок, прятались в тени кустов, укрывались у болот. Каменная малина – редкая, солнечная, терпкая. Брусника – горьковато-сладкая, спасительная зимой. Голубика, княженика, морошка – короткое дыхание лета, словно в них застыла прощальная ласка солнца перед долгой зимой.

Воздух был свежим, прохладным, а свет просачивался сквозь деревья. Тишину нарушали только шелест листвы да редкий крик птицы.

Корзина наполнялась, становилась тяжелее, а Лидия шла дальше.

Не торопясь.

Беря ровно столько, сколько нужно…

Для неё и для всех в этом северном краю сбор грибов и ягод был не только увлечением, но и второй экономикой, скрытой среди ветвей. Вес корзин, полных ароматных грибов, давил на её плечи, и каждый шаг по неровным тропинкам требовал сил и выносливости.

Моя бабушка знала лес, как старого друга, и он отвечал ей взаимностью.

Один взгляд, и ей было ясно, где гриб вырос, чем питался, сколько дождей пережил.

Белые с толстыми ножками – значит, земля была щедра.

Лисички, прячущиеся под корнями, – осень будет холодной.

Грузди с едва заметной горчинкой – почва беднеет, скоро уйдут.

В комиссии по сбору её уважали, потому что ни разу не ошиблась.

Она была среди тех, кто решал, какие находки можно нести домой, а какие лучше оставить лесу, не листая справочников и не хмурив по- профессорски брови.

Молодые старались держаться рядом, наблюдали, как она работает.

Чутьё, отточенное годами.

Инстинкт, пропитанный сыростью леса и холодом северной земли.

Иногда мама отправляла меня к бабушке на каникулы.

Я уезжала из цивилизации, где были телевизоры «Электрон» и горячая вода, в мир, где рассветы пахли хвойной свежестью, а ночь опускалась так густо, что казалось, можно потрогать её руками.

Утро начиналось с тишины, запаха печи и бабушкиного плеча, в которое я утыкалась носом, досыпая последние минуты тепла. Ещё несколько секунд – и она осторожно высвобождалась из моих объятий.

Когда я открывала глаза, она уже была на ногах – крепкая, сосредоточенная, с рюкзаком за спиной и корзиной в руках.

«Вставай, родная, пора идти!»

Ей было достаточно сказать это один раз.

И вот я, северная амазонка восьми годов от роду, прилежно повторяла за ней каждый жест: как правильно завязывать шнурки или закреплять лямки рюкзака, как поправлять платок на голове.

Лес не просто стоял. Он жил. Дышал. Шептал что-то глухими голосами ветра. Земля под ногами была влажной, мягкий мох пружинил, капли тумана таяли на коже. Мы шли долго, часами. Я старалась не отставать, но она не смотрела назад – знала, что догоню.

Я до сих пор помню, как учила меня чувствовать местность, различать травы, понимать, что не каждая ягода годится для еды или заготовок. Она показывала мне, как нужно, и проверяла, запомнила ли я, что можно съесть сразу, а что пойдёт на варенье.

Объясняла, что не все грибы одинаковы, что ошибиться – значит дорого заплатить.

«Слушай природу, деточка, она справедлива. Даст тебе всё, что необходимо.»

Но дело было не в грибах. Не в ягодах.

Она учила меня держать спину прямо. Видеть мир не только перед собой, но и по сторонам. Не позволять обстоятельствам решать за меня.

Говорила мало. Работала быстро. Решала чётко. С ней всё становилось проще: дождь, который не прекращался сутками, снег, заваливавший дороги, мороз, сковывавший воздух.

И я, маленькая тень за её спиной, ловила каждое движение, каждое слово, след в след шла за ней.