Глава 1. Ты выжил

Отчаянный вопль тормозов сменился глухим ударом, когда неуправляемый грузовик сбил Вадима на пешеходном переходе на перекрестке в центре города. Три румяных яблока на белоснежном капоте и размытый силуэт человека за рулем – последнее, что видел он, перед тем как отмеренное ему время прекратило ход.

Но Вадим не испугался и не почувствовал боли. Ведь он не умер. Вопреки всему.

Он снова проснулся далеко за полночь от собственного сдавленного крика. Ну а потом, поднявшись и уперевшись спиной в щиток кровати, притянув ноги к груди и уткнувшись лбом в колени, он еще долго сидел, сотрясаемый малкой дрожью, и как мог успокаивался после очередного кошмара. Не включая свет, он все прислушивался, не спешит ли на помощь мама, потревоженная непонятным шумом в его комнате. Когда же полчаса спустя дрожь отступились от него, а мама так и не появилась, он с облегчением выдохнул и сполз обратно на подушку.

Только сон больше не вернулся, а яблоки не ушли… Яблоки преследовали Вадима в видениях вот уже почти три года. И время не лечило его, нет. Время каждое утро менялось и, обновляясь, превращалось в новую дату. А он в кого после таких снов?..

Яблоки в жизнь Вадима пришли три года назад, когда ему не исполнилось и семнадцати, и принесли с собой беду. Если б он только знал тогда, чем закончится его очередной приезд к родителям в загородный дом – приезд из школы, где он учился и жил всю неделю, то беды удалось бы избежать и многое могло сложиться иначе. Только он не знал, и «многое» так и не сложилось…

Его отец – Андрей Андреевич Верес был известным в городе полицейским, дослужившимся к тридцати восьми годам до весьма важного звания. Человеком он был высоких амбиций, гордым, заносчивым, неприступным и невероятно упрямым. Если его мнение о тебе уже сложилось, и мнение это нелестное, доказать ему обратное было невозможно. Как и оправдываться было бессмысленно, когда он публично обвинял.

Яркая и стильная внешне мама Вадима в присутствии отца становилась словно тенью: робкая во взглядах, деликатная в словах и осторожная в мыслях. Вся ее забота была исключительно о Вересе-старшем, о нем одном разговоры и беспокойство. Служба тяжелая у него, ответственность, жизнь под прицелом – понимать нужно, а Вадим не понимал. Все потому, что сыну доставались лишь крохи и внимания, и ласковых слов, и волнений мамы. А он ведь ревновал, завидовал, злился – неужели никто не замечал?.. Отец точно нет. Ведь от отца Вадиму перепадали преимущественно недовольства и настолько жесткое воспитание, что иногда и домой приезжать не хотелось. Да, пока Вадим был маленьким – не воспринимал происходящее всерьез, а когда повзрослел – наперекор пошел. Он не желал становиться таким же, как родители. Стремился все сам за себя решать и не мог, пока не исполнится восемнадцать. А это еще целый год…

Отец, естественно, хотел, чтобы сын последовал его примеру. И потому отправил Вадима в школу с правовым уклоном, где царила дисциплина, подчинение и обязательность. Неблагодарный мальчишка же противился, все чаще огрызался в разговорах, упирался лбом в любые предложения родителей и протестовал, когда те снова и снова заводили разговор о его будущей профессии и карьерном росте в полиции. А в одной из ссор Вадим так и вообще пригрозил бросить школу, если от него не отстанут, и сбежать из дома, разрушив идеальную репутацию Вереса-старшего и всей его семьи. За что отец сразу присвоил ему первое звание – малолетнего мятежника.

Возмущалась ли мама, когда вспыхивали такие перепалки? Конечно, да, но при этом вступалась исключительно за мужа. Правда и сына просила понять – переходный возраст как-никак. А что отец? Отец лишь хмурился, и когда обстановка между ними накалялась слишком сильно, чуть отступал и отставал от Вадима. Но всего до следующего его возвращения из школы. И все сначала…

И почему только его Андреем не назвали, Вадим не понимал. Тогда бы уж точно по стопам – под копирку, так сказать, – по праву наследования от Андрея старшего младшему, и дальше через поколения. И никаких мятежников!

Ну а потом обстоятельства сложились так, что Вадиму все-таки пришлось отступить и сохранить невозмутимость при очередных отцовских нравоучениях. Не сдаться, нет. Ведь он, конечно, не стал паинькой в одночасье и тем более не изменил своих взглядов и убеждений – он просто пообещал маме не устраивать склок. А все потому, что она очень уж трогательно просила его помириться с папой, убеждая, что разрывается между ними и выбрать одного никогда не сможет. При этом она уговаривала, чтобы Вадим согласился с отцом и терпеливо выслушал его мнение, – хотя бы для вида, – чтобы тот успокоился и не давил больше выбором будущего ни на маму, ни на сына.

Мнение, а Вадима мнение как же?..

На ловушку больше походило, на сговор, на хитрый родительский ход – мол, после откажешься. А что есть это самое «после»? Когда «после» и как? Сможет ли он после отказаться?

Ему снова хотелось спорить, но мама уверяла, что непременно сможет отговорить отца от идеи отправить сына поступать в университет МВД. Но не сразу: постепенно, осторожно и тихо переубедит. Переубедит так, как только преданные тени таких мужей умеют – как-никак она с этим мастерски справлялась уже второе десятилетие – в нужное время и в нужном месте. До окончания одиннадцатого класса рассчитывала уложиться. А это еще целый год… Та еще задачка для Вадима. Однако решение он нашел – пообещал просто молчать.

И молчал, с нескрываемой неприязнью рассматривая зеркала в отцовском кабинете, пока Верес-старший снова рассказывал о полиции, о службе, о том, как трудно, но при этом невероятно важно и почетно все то, чем он занимался. Не для Вадима только важно…

Вадиму важнее было скорее завершить очередной скучный разговор. И потому он все чаще увиливал от ответов и отмалчивался, лишь бы вырваться из кабинета и не слышать ни о званиях, ни о наградах. Он в тишину хотел, где надоедливый папин голос больше не преподносил бы ему собственную правду жизни. Ну, может, хватит уже! Ему семнадцати даже нет. Какая там специальность, профессия, работа и тем более звания – не думал пока об этом. Он десятый заканчивает, успеет с выбором – сам, без отца.

Обратно в школу Вадим уезжал с нескрываемой радостью, наслаждаясь грядущей свободой от родительского надзора. Ему уже виделась собственная комната в жилом корпусе родного учебного заведения – личное пространство – только его, где чисто и светло, без единой пылинки компьютерный стол, аккуратные стопки тетрадей и учебников, и никаких…

…В руки Вадиму впихнули плоское стекло, завернутое в черную ткань.

– Что это? – пробурчал он, откинувшись на кожаную спинку сиденья в их семейном статусном авто.

– Подарок директору школы – Павлу Петровичу Фрею, – самодовольно протянул отец, усаживаясь удобнее за руль машины. – Зеркало.

– Мне оно зачем? – непонимающе уставился на отца Вадим.

– Просто подержать, можешь? – развел руками он и, прищурившись, осуждающе покачал головой, когда заметил запачканные брызгами кроссовки сына. – Не сложно, Вадим?

– Не сложно, папа, – процедил Вадим, и бровью не поведя в направлении своей чумазой обуви. Потом пристегнулся ремнем безопасности, для порядка подергав его в стороны. – Подержу.

– Вот и хорошо, – отрезал Верес-старший, тут же дав по газам.

Такой странный подарок не стал для Вадима сюрпризом, ведь его отец фанатично коллекционировал именно зеркала. Он так часто и много развешивал их на стенах собственного кабинета, что иногда казалось, будто умом тронулся. Уже и места свободного не оставалось, а он приносил еще и еще. При всем том стекляшки эти были разные. Большинство из них сохранились светлыми и чистыми и, приятно поблескивая от любого освещения, четко и тонко отражая визитера. Однако встречались и старомодные экземпляры: облезлые, ободранные, почерневшие или совсем без рам с обгрызенными краями, словно их пытались съесть, откусывая по кусочку, но не получилось, и их оставили обглоданными. А отец пожалел и домой принес, отогрел, на стену повесил, смахивал с них пыль, говорил с ними. Зачем?..

– Почему оно в черном? – нарушил тишину Вадим после получасового молчания.

Трасса в майских промозглых сумерках. За окном косой дождь. Зеркало в руках. Подкатила необъяснимая тоска, загудев в груди беспокойством, и Вадим поежился.

– Так нужно, – не отрываясь от дороги, бросил отец.

– Исчерпывающий ответ, – хмыкнул Вадим, задрав голову и уткнувшись взглядом в потолок. – Не знаю, зачем спросил.

– После узнаешь, Вадим, – заявил отец, одной фразой подведя черту под всеми другими возможными вопросами сына.

– После чего? – не отставал Вадим и, удобнее перехватив зеркало, прислонил его к себе. – После – это когда именно и как его измерить и понять? После – есть нечто или ничего, как таковое? Как определить, что после уже настало? И самое главное, пап, где «до»?

– Время придет, и сам во всем разберешься, сын, – круто повернув направо и мгновенно влетев на путепровод, уточнил отец.

– Когда оно придет, пап, время это? – насмешливо протянул Вадим, покосившись на отца. – Оно уже вышло? В пути или еще нет? Не сбилось ли? Может, выйти и встретить его и…

– Хватит! – оборвал отец и так опасно обогнал на впечатляющей скорости бензовоз, что Вадиму не по себе стало.

Строго. Грубо. Не смешно.

Хватит, так хватит. Зеркала-то важнее сына будут, бесспорно…

И вот ведь что самое странное: многие из них в кабинете Вереса-старшего вообще ничего не отражали. Находки эти вызывали у Вадима робость и отвращение. Когда смотрелся в них и ничего не видел, к горлу подкатывала дурнота. Ему все время казалось, что неспроста они не отражали. Возможно, знали некую страшную тайну, но скрывали ее в глубине слепоты. Глупо, наверное, и смешно, но Вадим сторонился подобных экспонатов и не заглядывал в них. Не боялся, нет, – скорее остерегался.

Такие же противоречивые чувства вызывал и громоздкий сувенир, который неприятно давил углами в ладони Вадима. Конечно, черный бархат на вещице вселял неясную тревогу, но при этом и любопытство не уступало. Потому он чуть оттянул ткань на подарке, который держал в руках, и увидел незрячее зеркало. Брезгливо скривившись, он двумя пальцами прикрыл стекляшку, как и было.

– Фу, гадость, какая, – кисло протянул он, сморщив нос. – Не люблю их.

– Не гадость – презент. Оно не для тебя, Вадим. Это для Фрея. Тебе рано такое, – отмахнулся отец. И тут же, улыбнувшись, бережно похлопал по поверхности стекла ладонью. – Редчайший экземпляр. Полгода за ним гонялся.

Ну и кто он после подобных выходок, если не сумасшедший?.. С зеркалами вон как ласково, с родным человеком – черство. Вадим тяжело вздохнул.

– Догнал? – шутливо поинтересовался он, стараясь больше не выводить отца из себя.

– Догнал, перегнал, поймал и себе забрал, – точно попал в несерьезный настрой сына отец. – Не нравится – не смотри.

Вадим не смотрел. Он не понимал одного, почему вершиной собственной зеркальной коллекции папа назначил три странных осколка, которые были целиком завернуты в черную ткань, и занимали в его кабинете особое место. На рабочем столе между монитором компьютера и принтером стояла стеклянная рука на подставке и держала эти осколки. Они проходили навылет сквозь прозрачную ладонь и маячили у самой столешницы траурными пиками. Трогать их запрещалось, чему Вадим был несказанно рад. И хотя ответа на вопрос, почему их упаковали в черное и зачем воткнули сквозь руку, он так и не получил, для него эта неоднозначная композиция из поломанных зеркал в скорбных нарядах, вынужденных быть слепыми не по своей воле, была сходством с самим собой. Его вот так же отец жаждал направить в безвольное будущее. Завернуть в проверенную обертку, как и сам, и воткнуть удобнее и глубже, где и сам – на службу в полицию. Чтоб наверняка не вывернуться и не выбраться мальчишке из-под папкиного влияния. Только Вадим бунтовал – он ведь не статичное зеркало. Его в бесцветное завтра так просто не упакуешь, в руках не удержишь. Он личность, пусть пока еще и не окрепшая, но упрямая и стойкая. И потому, как мог, он сопротивлялся и отказывался писать жизнь по клише родителей.

Сегодня Вадим чуть отпустил себя и рассмеялся:

– Представляю лицо Павла Петровича, когда ты ему вот этот нелепый презент вручишь.

Отец-начальник, кажется, поддался на легкомысленность сына и ненадолго отступил ситуацию, позволив себе чуть улыбнуться и даже подмигнуть:

– Фрей будет доволен.

– Или исключит меня из школы тут же, – по-прежнему подтрунивал Вадим. – И выгонит нас обоих.

– Не исключит, – отрезал отец. А потом выразительно прищурился и заявил: – Работаем на опережение, Вадим Андреевич. Используем стратегию «Хитрый ход». То есть адаптированный под повседневность вариант этой самой стратегии.

– И что же это за стратегия такая, когда не адоптированная? – простонал Вадим и мгновенно пожалел о своем любопытстве, предчувствуя скучные подробности.

– «Хитрый ход» – спецоперация по поимке преступника на живца, – подался в разъяснения отец.

Секунда, и он демонстративно вывернул к сыну запястье правой руки, на котором на серебряной цепочке висела флешка. На таких носителях Верес-старший хранил важную для себя и работы информацию, закреплял выводы, отрабатывал ошибки, отмечал победы. Черную флешку прикрывал сверху металлический жетон в тон цепочки. Вместе они синхронно болтались на руке отца и иногда напоминали о себе звяканьем. На жетоне было отчеканено: «Андрей Верес». Ну, без этого вообще никуда! Как это папа, и о себе не напомнит, кто он есть. Тут любому из его круга без объяснений было понятно, с кем имеют дело. Он мастерски умел себя презентовать – без лишних слов, так сказать. Знал, что, когда и кому именно предъявлять. А Вадима самолюбие отца раздражало.

– Это, когда вы, спецы, подставляете ничего не подозревающего бедолагу, чтобы поймать преступника, – съязвил Вадим. – И поймаете, естественно. И будете поощрены. Только цена вашего триумфа – жизнь подставленного.