Глава первая «Эмма»

Эмма в который раз придирчиво осматривала себя в огромном, в пол зеркале. Платье цвета нежно-розового жемчуга сидело на ней как влитое, мать постаралась, специально поехала в Москву, чтобы купить ей модный и дорогой наряд в столичном бутике.

Эмма поправила высоких хвост из темных завитых локонов, над её прической часа два колдовала Маринка – самый известный в городе парикмахер-стилист, в очередь к которой, записывались за два месяца вперед. У Маринки стриглись и укладывались лучшие люди города – ведущие телевизионных программ, супруга мэра и прочие важные официальные и не сильно официальные лица, неожиданно быстро разбогатевшие за четыре года после того, как советский союз приказал долго жить.

Кто– то за эти годы поднялся, кто– то растерял последнее, а кто– то не выдержал и покончил жизнь самоубийством. Эмма вздрогнула, вспомнив, как к ним приходила милиция по поводу их соседа сверху – шофера, который повесился на люстре, в самом центре зала своей двухкомнатной квартиры.

Выяснилось, что он месяцами не получал зарплату, а его жена учительница ходила десять лет в одних зимних сапогах, которые, наверное, в молодости купила, чтобы только продержаться на плаву и прокормить мужа, и восьмилетнего сына.

Мать Эммы давала показания, а милиционер быстро записывал в протокол, скупые соседские сведения о повесившемся Алексее, как его характеризует, и в каких отношениях члены их семьи были с этим мужчиной.

Мать, конечно, же, вежливо отвечала, что только здоровались, и поджимала недовольно губы. Пришедший вечером милиционер, помешал её сборам на праздник, посвященный восьмидесятилетию основания ликёро-водочного завода, куда она среди прочих важных персон была приглашена.

Там же Лилия Ивановна наметила познакомиться поближе с коммерческим директором предприятия, так как планировал расширить свою деятельность ещё и сетью уличных ночных киосков, в которых продавалось теперь всё – от сникерсов и рулетов до чего покрепче.

Мебель из Кореи Лилия Ивановна возила давно, открыла три шикарных торговых салона в городе, где и выставила пухлые диваны, кресла, кухонные гарнитуры и огромные кровати. Канал с Корейскими поставщиками был отлажен хорошо, с таможней Лилия Ивановна дружила, законов не нарушала и никого не обижала своим вниманием на праздники или работала по спецзаказам, доставляла контейнера модных спальных или гостиных гарнитуров для своих дорогих друзей.

Но в какой– то момент мать Эммы решила, диверсифицировать свою торговлю и не держать «все яйца в одной корзине», тем более что этот бизнес с киосками у ее подруги Ирки шел очень хорошо, она то и предложила Лилии Ивановне расшириться и развернуться в новой сфере.

Голодные времена, когда мать Эммы была преподавателем колледжа, где готовили плиточников– штукатуров, давно остались позади, и о них Лилия Ивановна предпочитала не вспоминать, как о страшном сне.

Теперь в ее планах было расширить свою жилплощадь и съехать, наконец, из старой советской пятиэтажки в новую четырехкомнатную квартиру, в доме, о котором большинство жителей их городка говорили с придыханием, понимая, что им там не жить, по крайне мере в этой жизни.

И ещё Лилия Ивановна пока никому, даже мужу и дочке не сказала, что вложилась в однокомнатную квартиру на той – же площадке, в этом же доме, купила ее для своей любимой единственной дочки Эммы. Это был ее сюрприз к окончанию университета дочке, ну и хорошее вложение денег, разумеется.

Лилия Ивановна помнила времена, когда они с мужем жили в общаге для преподавателей техникума, и решила, что пока дают возможность заработать нужно, как говорил киногерой Гайдая: «Ковать железо – пока горячо».

А то, бог его знает, может эти времена, внезапно закончатся, как и начались, как было когда– то с Нэпом в двадцатых годах в Советском союзе, о чем она знала, преподавая историю «олухам царя небесного» в техникуме. Однако, этим мальчикам и девочкам история была не интересна, они шуршали на уроках записками, а потом шли на дискотеку в боевой раскраске, чтобы подцепить «городских» и быстро пристроиться в их тихом городке, подальше от родного колхоза!

Лилия Ивановна стояла в проеме двери, недолго наблюдая, как придирчиво дочь разглядывает себя в зеркало, а потом не выдержала:

– Выглядишь, как будто сама замуж выходишь! Люба будет бледно смотреться в свадебном платье по сравнению с тобой! Что брови хмуришь?

Эмма развернулась на высоченных каблуках– шпильках, которые скрипнули на новом паркете:

– А я хочу, чтобы она выглядела как серая мышь! Она ведь и так серая, бедная церковная мышь! – Эмма топнула ногой с такой силой, что паркетная доска угрожающе хрустнула.

Лилия Ивановна также как и дочь, минуту назад, свела брови:

– Ты так не топай! Знаешь, во сколько мне новый ремонт нашей квартиры обошелся?! Нарядилась, как кукла на свадебной машине! Платье дорогое, прическу и макияж у лучшего стилиста сделала! Если продолжишь губы дуть, дома останешься!

Эмма смотрела на мать, которая была уже при полном параде и стояла теперь в проеме комнаты «руки в боки», яростно сверля ее взглядом.

Эмма знала прекрасно, что мать вспыльчивая женщина, и если она и правда не изменит выражение лица, то точно на свадьбу не попадет. А этого Эмма не могла допустить!

Она должна быть на свадьбе и затмить свою двоюродную сестрицу, которая сегодня выходит замуж за него!

При воспоминании о том, кто жених Любочки, Эмме захотелось закричать, и бесконечно долго топать ногами по дорогущему материному паркету, хотелось, бить подушки и рвать обои ногтями! Именно так она и делала, месяц назад, когда узнала обо всем!

Но сейчас…сейчас ей пришлось сдержаться и ограничиться резким замечанием:

– Да с чего бы! У меня единственная двоюродная сестренка замуж выходит! И, к тому же я подруга невесты! Как я могу подвести нашу дорогую Любочку!

Мать ответила:

– Заканчивай этот цирк, и веди себя нормально! Подружка невесты! Ты её и знать не знала все эти годы! Ни на одно день рождение к ней не ходила! Не пойму, чего тебя понесло в свидетельницы?

Их бурный диалог грозился перерасти в неприятную ссору, но в дверной проем спальни Эммы просунулся отец – от него как всегда приятно пахло дорогим одеколоном, он давно был готов. Отец походил на круглый мячик в светлом костюме и белой рубахе.

Он чудным образом сгреб и Эмму, и жену в охапку и произнес:

– Девочки, не ссорьтесь! Вы у меня такие красавицы! Выйдем на улицу – все мужики голову вам вслед свернут!

После неуклюжих объятий отца, Эмма успокоилась. Она всегда успокаивалась, когда отец находился рядом с ней, неуклюжий, несуразный, но из его голубых глаз всегда струился мягких, греющий душу свет, такой, что все, в чье окружение попадал отец, мгновенно таяли, как мороженко на солнышке, и смеялись от души его простым шуткам и анекдотам с бородой.

Отец был полной противоположностью волевой и взрывной, как ураган матери. Деловой хваткой как выяснилось, он не обладал, но во всем помогал своей Лилечке, где только мог, был у нее «на посылках», но нисколько от этого не страдал.

Работу в проектном институте он закончил, как только институт закрыли, и вполне удовлетворился номинальной должностью коммерческого директора, а по сути шофера на фирме ненаглядной и любимой Лилии Ивановны.

Эмма иногда думала, как могли ужиться две такие противоположные личности, как отец и мать? Она любила отца, конечно, его невозможно было не любить, но ей хотелось, чтобы ее мужчина был совсем другим.

Почти как…

При воспоминании о том, другом, Эмма нахмурилась, но ненадолго, ведь и правда сказала ей подруга Настя, с которой они учились уже пять лет, с самого первого курса института: «Жена – не стенка, можно и подвинуть!»

И со временем она придумает, как это сделать! Ее застали врасплох, оставалось слишком мало времени, чтобы спасти ситуацию! Но она ведь умная, как все говорят – «в мать пошла». Придумает что– нибудь, главное сегодня на свадьбе продержаться и не сорваться!

Эмма улыбнулась, чуть кривя идеально очерченные розовой помадой и карандашом красивые губы. Ну что же, сестренка – как говориться в детской считалочке «Рыба– карась игра началась!»

Отец, видя, как она улыбается, чмокнул её в щеку:

– Дочуня, ты писаная красавица! На свадьбе все друзья жениха выстроятся в очередь к тебе!

Мать хмыкнула:

– Лёня, я всегда говорила – прекрати засыпать комплиментами дочь! Испортишь! Она и так ничего не ценит!

Отец расцеловал мать в обе щеки:

– Лилечка, девочка моя! Ну, как вас не хвалить! Вы обе красавицы! Особенно ты, милая!

Эмма незаметно усмехнулась, отец, как всегда, своим простодушием потушил взрывоопасный огонек, разгорающийся в матери.

Часто отец исполнял роль громоотводом между ней и родительницей.

Отец посмотрел на массивные наручные часы и крикнул:

– Девоньки! Вперед! Иначе опоздаем на выкуп!

Через пять минут они втроем уселись в подъехавшее такси. Пока неслись по городу, Эмма разглядывала недавно появившиеся высотные дома в центре города, вместо покосившихся избушек времен «царя гороха».

На здании бывшей швейной фабрики красовалась вывеска «Торговый центр «Олимп». Здесь у матери на третьем этаже, где когда– то стучали уродливые, огромны швейные машины, оторачивающие края байковых халатов тесьмой, теперь размещался самый большой в городе мебельный отдел.

А на втором и первом этаже швейного предприятия отгородили клетушки отделы, для всех предпринимателей, возивших одежду и обувь с рынков Москвы, Турции и Китая.

Эмма держала букет белых роз, и чувствовала, как неприятно колют шипы цветов, ей очень хотелось избавиться от этого букета, который они от всей семьи скоро преподнесут невесте – ее сестренке Любочке!