«Посвящается моему учителю Алексею Александровичу Меняйлову, заочным семинаристом которого я был более десяти лет. Именно его теорию я проверял на практике. Насколько успешно – судить вам. Всё, что я понял у Меняйлова, прекрасно, а что не понял – видимо, ещё прекраснее. Все мои достижения – благодаря Меняйлову, а все мои промахи – это моё тугодумство и косность мышления, неспособного побороть привычки и стереотипы.»

Пролог.

Война начинается не с выстрела. Она начинается с тишины. С той щемящей, звенящей тишины, которая повисает в воздухе после того, как захлопнулась дверь родного дома и звук защёлки прозвучал громче любого залпа. Ты остаёшься наедине со своим решением. Решением, которое уже ничем не изменить.

Что такое война? Что значит быть солдатом? Каково это быть солдатом на войне? Надеюсь вы поймёте это – прочитав этот дневник. Предупреждён, значит вооружен.

Если бы можно было рассказать в двух словах, то, наверное, не было бы этой книги. Я попытался рассказать о том, каково это. Насколько удачно? Судить вам!

Сборы.

«Чтоб ты жил в эпоху перемен!» Конфуций (Кун-цзы). Древнекитайское проклятие и (или) благословение.

Сталинград.

В ночь на 23 февраля 2022 года я работал на заводе, ковавшем победу в Сталинградской битве, а ныне штамповавшем батареи отопления для мирных домов. Ирония судьбы витала в воздухе, словно пепел забытой войны. То, что когда-то было символом победы, теперь служило обыденности, и в этом была своя горькая поэзия.

Я был киповцем. В мои обязанности входило следить за исправностью оборудования и чинить его. Нас все называли фиксиками.

Ночное небо над спящим городом-героем разрывали в клочья реактивные двигатели. Они выли не самолётами, они выли металлом. Это был звук-предвестник, звук-отверстие, через которое в наш мир хлынуло что-то чужое, тяжёлое и неумолимое. Это был не рев. Это был скрежет ключа, запирающего дверь в прошлую жизнь.

Я полез в сеть. И мир, каким я его знал, тихо и безвозвратно разлетелся на осколки, как стекло от ударной волны. Не было гула, только звенящая тишина в ушах. СВО – три буквы, режущие время, как стеклорез, оставляющие шрамы на календаре. Отныне всё делилось на «до» и «после».

Я не побежал в военкомат. Не бросил всё и не поскакал на Донбасс. Во мне говорил не страх. Говорил взрослый тридцатидевятилетний мужчина с долгами и обязательствами. Я решил доработать месяц, получить зарплату. Двадцать пятого февраля у меня был день рождения. Абсурд? Да. Но именно так и происходит: конец света всегда застаёт врасплох: у тебя запланирован обед, стрижка или день рождения.

Мы отмечали с Женькой и Ольгой. Парились в бане, как будто могли смыть с себя это всеобщее напряжение, запах мира, спорящий с грозовыми новостями. Потом сели за стол. Пришли Илюха с Наташей и разожгли мангал. Запах шашлыка, который всегда ассоциировался с миром, покоем, дружбой, теперь горько спорил с запахом надвигающейся грозы. То и дело говорили о том, что началось. Говорили общими, осторожными фразами, словно боялись спугнуть ту хрупкую норму, которая ещё оставалась.

Ворошиловград.

Страх перед неизвестностью, что ждала за порогом, заставлял меня отступать и находить новые оправдания, чтобы отложить поездку. Придя к Илюхе, Наташа посмеялась надо мной. Её смех был острым, как осколок стекла, и проникал в самое нутро. «Что, воин, испугался дождика?» И этот смех был страшнее любой вражеской пули. Он разил в самое сердце, в мужское самолюбие, заставляя усомниться в себе ещё до того, как ты усомнишься в своём решении.

Порог моего дома стал чертой, за которой зияла бездна. Вторая попытка была уже не попыткой, а ритуалом самообмана. Я купил билет, но он пролежал в кармане, растаяв, как прошлогодний снег, как последний клочок твёрдой земли под ногами. Я не поехал. Не сдал билет. Просто выбросил его, как ненужную ветошь.

И только с третьего раза, когда стыд перед самим собой пересилил животный страх, я махнул рукой таксисту и добрался до автовокзала Волгограда. Это было седьмого марта. Купив билет на автобус, я отправился в неизвестность, манящую и пугающую одновременно. Я никому из своих не сказал, куда и зачем еду. Я боялся их слов, их здравого смысла, их укоризненных взглядов. Я боялся, что их логика, правильная и неумолимая, как столетний дуб, сокрушит мой хрупкий, безумный порыв.

Добравшись до Ворошиловграда, я направился на ВВАУШ (высшее военное авиационное училище штурманов) в ОРБ (отдельный разведывательный батальон). Подойдя к части на КПП, я попросил вызвать дежурного по штабу, чтобы поговорить.

Вышел дежурный и сказал: – Никого нет, все на боевых.

«Вам нужны бойцы?» – выпалил я, чувствуя, как глупо это звучит. «Я здесь служил в пятнадцатом». Я ждал чего угодно: вопросов, проверки документов, даже подозрений. Но я не ожидал того, что последовало за этим.

Дежурный, человек с лицом, на котором застыла вечная канцелярская скука, даже не взглянул на меня. Он посмотрел куда-то мимо меня, сквозь меня и произнёс всего два слова, от которых весь мой пафос рассыпался в прах: «Мест нет».

Я не стал спорить. Не стал ничего доказывать. Я просто развернулся и пошёл прочь. Не с обидой. С холодным, ясным пониманием. Война меня не ждала. Она была гигантской бездушной машиной, а я был просто винтиком, который ей в данный момент не подходил. Моё желание, моя готовность умереть – всё это были мои личные проблемы. Система ответила мне на своём языке – языке штампов и отчётности. «Мест нет».

Развернувшись, я поехал домой.

Дождавшись зарплаты за март, я проколол курс лекарств, поставил пломбы и снова поехал в часть.

Вторая поездка в Ворошиловград.

Добравшись до ВВАУШ, я увидел, что флаг над частью спущен. Я вспомнил его. Разведчика пятнадцатого года. Он сидел на этой самой лавочке возле КПП, курил и рассказывал нам, молодым и глупым, сказки. Как только начнётся большая война, – говорил он, пуская кольца дыма, – нас отправят на самолётах десантироваться на парашютах под Киевом, как космодесант.

Мы тогда смеялись. Нам казалось, что это такая же выдумка, как рассказы о зелёных человечках. Большая война была абстракцией, концепцией, как конец света.

И вот она пришла. И его не было с нами. Но его тень витала здесь. Его наивная, почти детская фантазия о «космическом десанте» оказалась страшным пророчеством.

Я стоял у контрольно-пропускного пункта и понимал, что прошлое никогда не уходит. Оно ждёт. Оно прячется за нелепыми байками. И когда настоящее догоняет его, оно оборачивается и показывает своё истинное лицо. Лицо большой войны, которая всегда была масштабнее, чем мы могли себе представить.

У проходной меня встретил молчаливый иконостас. Десятки смартфонов, прибитых к стене грубым гвоздём-«соткой». Они висели, как трофеи или отрубленные головы: дорогие и дешёвые, новейшие айфоны и потрёпанные «самсунги». Каждый из них когда-то звонил маме, хранил фотографии любимой, ловил покемонов. Теперь это была просто груда пластика и стекла. Символом: главной военной тайной оказались не карты, а этот гвоздь, намертво вбитый в экран. Я стоял на КПП, переполненный мрачной, отчаянной решимостью человека, готового умереть, но не знающего, куда принести эту свою готовность в дар.

Вышел дежурный, и как в прошлый раз я спросил: – Вам нужны бойцы? Я здесь служил в пятнадцатом. А дежурный ответил заученной фразой: – Мест нет.

Два произнесённых им слова прозвучали как приговор. Весь мой пафос, вся моя готовность к самопожертвованию рассыпались в прах от этих двух слов.

Плюнув на эту затею, я поехал туда, откуда меня когда-то направили в эту часть, – в областной военкомат.

Областной военкомат.

Там царила иная реальность. У проходной толпились «покупатели» из Министерства обороны – скупщики человеческого мяса. Их холодные оценивающие взгляды скользили по нам, добровольцам. Но как только я упоминал о своей непогашенной судимости, их интерес таял как дым. Я был бракованным товаром.

Пока мы сидели на лавочке в ожидании своей участи, ко мне подошёл один из них. Увидев мой военный билет ЛНР, он оживился.

– Паспорт спрячь и никому не показывай, всегда показывай только военный билет!

Я ответил: – Хорошо.

Медкомиссия была фикцией. Ни одного врача. Просто принесли какие-то бумаги, которые нужно было заполнить: ФИО, место рождения, образование. Строки о ближайших родственниках и их телефонах – на понятно какой случай.

Двойка.

Так я попал в пехоту. Во вторую бригаду ЛНР. «Двойку». Нас поселили в казарме на Юбилейном. Напротив штаба висел потускневший плакат со Сталиным: «Кадры решают всё!». Мы проходили мимо него каждый день, и эта фраза въелась в подкорку, стала частью пейзажа. Там царила странная, выжидательная атмосфера. Студенты, получившие ранения в Рубежном, ждали демобилизации по недавно вышедшему приказу. РАВ-команда ( Ракетно артилерийского вооружения), занимавшаяся погрузкой снарядов для градов и жила своей жизнью. Их сержант с первого взгляда вызвал у меня дикую, животную ненависть, таково было его отношение к подчинённым. Это был не командир. Это был надсмотрщик.

Через несколько дней нас погрузили в машины и отправили куда-то на Урале. По дороге мы заехали на вещевой склад. Мне повезло, я получил обувь сорок шестого размера. Остальным повезло меньше: кроме сорок шестого, был только сорок первый. С одеждой было получше, но нас всё время подгоняли, как будто мы куда-то опаздывали. Кладовщики спешно избавлялись от залежавшегося товара, который должен был быть списан ещё в прошлой жизни.

Группа РАВ ждала нас в «Урале». У водителя мы узнали, куда едем. Нас везли не на фронт. Нас везли на короткую, отчаянную перековку. Курс молодого бойца длиной в две недели.