Муму 2

А Герасим всё грёб да грёб. Вот уже Москва осталась назади. Вот уже потянулись по берегам луга, огороды, поля, рощи, показались избы. Повеяло деревней. Он бросил весла, приник головой к Муму, которая сидела перед ним на сухой перекладинке — дно было залито водой — и остался неподвижным, скрестив могучие руки у ней на спине, между тем как лодку волной помаленьку относило назад к городу. Наконец Герасим выпрямился, поспешно, с каким-то болезненным озлоблением на лице, окутал верёвкой взятые им кирпичи, приделал петлю, надел её на шею Муму, поднял её над рекой, в последний раз посмотрел на неё...

И вдруг услышал такой тоненький голосок:

– Не губи меня, Герасим! Отпусти душу на покаяние!

Герасим аж присел, едва не выронив и кирпичи, и Муму. Руки его задрожали.– Развяжи-ка верёвочку, – снова пропищал тот же голосок, – а то ненароком уронишь! Задыхаюсь!Герасим, будто во сне, машинально распутал узлы. Собачка шмыгнула в лодку, отряхнулась.– Спасибо тебе, спасибо! – Она робко глянула за борт. – Эх, плавать-то я мастерица, да берег далек... Слушай, Герасим! Отвези-ка ты меня вон туда, – она показала мордой в сторону берега, где угадывался лишь смутный силуэт высокого дерева, – а я тебе... я тебе тайну великую открою. Не пожалеешь!

Герасим рот открыл – и закрыл. Слов не было. Сущности – страх, изумление, надежда – множились с головокружительной быстротой, затягивая разум узлом.

– Кстати, – Муму села прямо, глядя ему в лицо прищуренными глазами, – знаю я, что ты не вовсе немой. Обет дал в церкви – ни гу-гу, покуда сестрёнка твоя, Глаша, не сыщется. Так вот... – Собачка замолчала на миг, будто собираясь с духом. – Жива Глафира. Жива-здорова. Взял её замуж купец Афанасий, да и уехали они в Сибирь. Дети у них есть, живут небедно. А что не пишет – грамоте не обучена, да и муж строг вельми, побаивается ему Глаша докучать.

Конец ознакомительного фрагмента.