Глава 1. Под сенью мирта

Спустя шестьдесят два года после катастрофы, постигшей село Ми́ртос во время Второй мировой войны, дом уже постаревшей Мирто́ изменился до неузнаваемости, восстав из тех же самых старых камней. Теперь он казался земным раем, залитым солнцем южного Крита.

Этот дом ничем не напоминал руины сорок третьего года. Каменные стены возвели заново и побелили густой, сияющей известью, которая ослепительно отражала лучи солнца, игравшие на глади Ливийского моря. Двор был вымощен чистыми плитами из местного камня, а расставленные повсюду горшки с геранью яркими брызгами расцвечивали белизну стен. Совсем рядом раскинулась оливковая роща, уходящая серебряными кронами к горизонту, а издалека доносился вечный, безмятежный шелест реки, впадающей в море.

Куст мирта у входа превратился за эти годы в огромное раскидистое дерево. Его ствол утолстился, покрылся узловатыми шрамами времени, но ветви оставались изумрудно-зелеными, полными жизни, и отбрасывали глубокую, прохладную тень на садовую калитку.

Мирто шла по двору медленным, несколько тяжеловатым с годами шагом. Её тело слегка ссутулилось под тяжестью прожитых восьмидесяти лет, но глаза — тот самый глубокий, пронзительный критский взгляд — оставались ясными.

Сперва она подошла к домашнему иконостасу, размещенному в нише стены внутреннего дворика. Внутренний дворик — это само сердце критского дома: священное убежище, где хранятся тайны, радости, молитвы и чистая, первозданная жизнь семьи.

Дрожащей, но уверенной рукой Мирто зажгла лампаду. Тонкий огонек затрепетал, освещая лики святых, в центре которых покоилась икона Святого Антония — покровителя их деревни, — и стоявшие рядом с ними старые черно-белые фотографии старшего брата, сгинувшего в том роковом сентябре.

Затем она взяла саротру — традиционную критскую метлу, сплетённую из жестких веток кустарника арефимья. Медленными, ритмичными движениями Мирто принялась подметать двор, смахивая сухие листья и пыль, которую принес с моря горячий южный ветер. В этом жесте крылась глубокая нежность — словно она ласково баюкала раны дома, столько всего повидавшего на своём веку.

Закончив, она прислонила метлу к стене и направилась к старому плетеному креслу под Миртовым деревом, которое сплел для неё сосед и друг детства Манолис.

Этот мирт был посажен в день её рождения отцом, 24 сентября 1925 года, когда Православная Церковь празднует день иконы Божией Матери «Миртидиотисса». Согласно преданию, Её святой образ был обретён в самой гуще Миртового куста — отсюда и имя новорождённой дочери.

К концу июля мирт был в самом расцвете своего великолеппия — усыпанный пышным цветом и словно утопающий в облаке белых лепестков.

Она опустилась в кресло с облегчением, чувствуя, как её обнимает прохлада листвы. Положив натруженные, узловатые руки на колени, Мирто прикрыла глаза.

Одурманивающий, сладкий аромат Миртового цвета тонко сплетался с солёной прохладой побережья. Оглушительное, ритмичное стрекотание цикад, доносившееся из соседней вековой оливковой рощи, наполняло знойный воздух. Этот непрекращающийся гул создавал идеальный контраст с безмолвной тишиной пустого дома, одиноко возвышающегося среди олив за теперь уже низкой каменной оградой — не такой высокой, как это было принято в прежние времена.

Мирто анализировала прошедшее. Она сделала всё, что смогла. Помогла родителям поднять на ноги младших братьев, досмотрела на старости маму и папу, вырастила дочь. Доната выучилась на адвоката, вышла замуж и с тех пор жила в Афинах. Она не пошла в своего отца: особого таланта к рисованию и искусству у неё не было. А вот у внучки, тоже Мирто, проявились способности дедушки, хотя девочка ни разу его не видела.

«Что ни говори… — подумала Мирто, засыпая, — и что бы там ни бурчал этот старый дурак Манолис, я могу сказать, что осуществила свою главную мечту. Я всё-таки отправила внучку во Флоренцию».

Мирто сладко уснула с улыбкой на губах.

Глава 2. Флоренция

В 2005 году Флоренция ещё сохраняла свой ускользающий, подлинный дух, до того как цифровые технологии и массовый туризм окончательно изменили её облик. Это было время, когда студенты искали жилье по бумажным объявлениям, расклеенным на стенах Академии, а по узким улочкам разносился весёлый гул мотороллеров Vespa и велосипедных звонков. Лето красило город в тёплые охристые и золотые тона, а по вечерам от реки Арно веяло долгожданной прохладой.

Мирто посчастливилось найти комнату в Олтрарно — старинном квартале на левом берегу реки, в районе Сан-Фредиано. Это была настоящая, живая Флоренция, укрытая от туристического шума. Здесь, в лабиринте узких мощёных переулков, пахло крепким эспрессо из маленьких семейных баров, свежей выпечкой и древесной стружкой: квартал испокон веков славился своими ремесленниками, столярами и реставраторами.

Она снимала скромную комнату на верхнем этаже старого каменного дома с крутой деревянной лестницей. Комната была простой, но пропитанной духом искусства: высокие потолки с обнажёнными деревянными балками, кованая железная кровать и массивный дубовый стол, заваленный набросками, книгами по анатомии и инструментами для лепки.

Самым прекрасным в её новом жилище было маленькое окно-люкарна, выходившее на крыши города. Открывая его по утрам, Мирто видела бескрайнее море из терракотовой черепицы, над которым величественно возвышался грандиозный купол Брунеллески. А по вечерам, когда город затихал, в окно влетал едва уловимый аромат цветущих садов исторического парка Боболи, смешивавшийся со свежим запахом глины, из которой она пыталась вылепить своё будущее.

Свой путь младшая Мирто начала со знаменитой Школы изящных искусств на Тиносе, в Пиргосе — мировом центре обработки мрамора, каменотесного искусства и скульптуры. Там она научилась высекать образы из камня и мрамора, вдыхать жизнь в этот твёрдый, холодный материал — так же, как её собственная семья когда-то высекала свою жизнь заново, по крупицам, среди камней и руин сожженного немецкими захватчиками села. После Тиноса она продолжила обучение в Высшей школе изящных искусств в Афинах. И вот теперь двадцатидевятилетняя Мирто оказалась в столице Возрождения, во Флоренции.

Идея бабушки отправить Мирто в Италию в начале лета, чтобы поступить на интенсивные курсы скульптуры при Академии изящных искусств, была мудрой и дальновидной. Это позволило ей — до официальных занятий в магистратуре, которые начинались в октябре — быстрее акклиматизироваться, лично познакомиться с профессорами и освоиться в мастерских, чтобы подготовить сильное творческое портфолио для последующего зачисления на основную программу.

Эти занятия требовали полной самоотдачи: практика в мастерской занимала по двадцать-тридцать часов в неделю. Там Мирто шаг за шагом соприкасалась с утончённым флорентийским стилем, работала над эскизными моделями из глины, осваивала академический рисунок с натуры и параллельно жадно впитывала итальянский язык искусства.

Здесь, в самом сердце флорентийской Академии, студенты постигали ремесло в старинных залах и исторических ателье. Сегодня у неё был мастер-класс у Франческо Донати — символа флорентийской скульптуры, престарелого Маэстро Эмерито. Как им объяснили, он больше не вёл изнурительные ежедневные занятия, однако Академия неизменно приглашала его на июльские курсы для проведения одного или двух особенных мастер-классов.