Посвящается А. Н. СкрябинуГлава 1.

Тишина в Гималаях перед рассветом — это не отсутствие звука, а нечто вещественное, плотное и холодное. Она лежит в межгорных ущельях, заполняя их до краев синеватым, почти черным мраком. Воздух обжигающе чист и так разрежен, что кажется, будто ты дышишь осколками звезд, мерцающих в бархатной вышине с неестественной, ослепительной яркостью. Мир замер в ледяном, величественном ожидании.

И вот на востоке, за зубчатым хребтом, начинает тлеть первая, робкая полоска зари. Она не светла, а скорее, чуть менее темна, чем все вокруг. Постепенно в ней просыпается пепел, затем перламутр, и вот уже по гребням далеких вершин пробегает первый, неуловимый розовый вздох. Он касается снежных шапок, и те отвечают ему смутным свечением, будто гигантские жемчужины, хранящие лунный свет, решили его отпустить.

Но главное чудо еще впереди. Солнце, невидимое, готовое родиться за стеной исполинов, вдруг посылает в небо свой первый луч чистого, расплавленного золота. Он бьет в пик самой высокой горы, и она вспыхивает, как алтарь, зажженный для богов.

Этот огонь мгновенно и жадно перекидывается на соседние вершины. Один за другим, титаны, купавшиеся в тенях, начинают пылать. Ослепительно белый снег становится розовым, а затем алым; скалы, черные и лиловые, проступают из мрака, демонстрируя свои многовековые морщины.

Свет не льется, а струится вниз, как жидкое пламя, медленно заполняя ущелья. Он тонет в них, но не исчезает, а выхватывает из тьмы детали: серебряную нить реки далеко внизу, складки ледников, похожих на застывшие потоки, одинокую сосну на скалистом уступе.

И вот, наконец, появляется само светило — ослепительная, невыносимая для глаза дуга, а затем и целый огненный шар. Ночь отступает, сжимаясь в глубокие синие тени у подножий великанов. Гималаи предстают во всей своей грандиозной мощи: яростной, неумолимой и бесконечно прекрасной. Ледники сверкают алмазной крошкой, ветер, до этого спавший, просыпается и начинает свой вечный свистящий полет над безднами.

В этот миг понимаешь всю свою ничтожность и одновременно — невероятную причастность к чуду. Ты стоишь на краю мира, наблюдая рождение дня так, как его, возможно, видят лишь орлы и сами боги.

Это не просто восход. Это титаническое движение планеты, смена циклов бытия, залитая золотом и огнем, — зрелище, которое не увидеть, а можно только пережить, затаив дыхание.

Представьте: вы стоите на открытой каменной террасе монастыря, затерянного высоко в горах. Воздух ледяной, прозрачный, как стекло. Внизу, в синеющей бездне ущелья, еще плавают клочья ночного тумана.

И вдруг — из-за угла главного храма, откуда открывается вид на самую высокую вершину, доносится звук. Сначала это едва слышный гул контрабасов, такой низкий, что его скорее чувствуешь кожей, чем слышишь ушами. Он вибрирует в каменной кладке под ногами. Вслед за ним, точно первые сполохи света на небе, вступают скрипки — нежные, высокие, трепетные. Их звук обрывистый, полный таинственных пауз. Смычки касаются струн так же легко, как первые лучи солнца касаются ледников. И вот, когда золотой край светила показывается над зубчатым хребтом, раздается мощный, экстатический аккорд всего оркестра. Медные трубы поют хвалу солнцу, их голоса — это само пламя, зажигающее снежные поля. Валторны откликаются им эхом, летящим с соседних вершин.

Оркестр стоит полукругом на площадке, музыканты в тёплой одежде, их дыхание стелется облачками в ритме музыки. Дирижер, закутанный в плащ, не управляет оркестром, а словно заклинает эту зарождающуюся зарю, его движения плавные и гипнотические.

Звучит «Предварительное действо» Александра Скрябина1^[1]. Музыка - мистическая, зыбкая, наполненная дрожащими трелями флейт и звоном челесты — не просто звучит на фоне гор. Она ведет с ними диалог. Каждый всплеск ударных — это отблеск солнца на ледяной глыбе. Каждая мощная нота — это тень, отступающая из ущелья. И в этот миг кажется, что не оркестр играет музыку, а сами Гималаи, просыпаясь, рождают эту звуковую симфонию, а люди — лишь её проводники.

Мужской голос

Кто ты, звучанием белым воспетая?

Кто ты, молчанием неба одетая?

Женский голос

Я последнее свершение,

Я блаженство растворения,

Я вседозволенности алмаз,

Я всезвучное молчание,

Смерти белое звучание,

Я свобода, я экстаз.

Хор

Все мы - единый

Ток, устремленный,

К мигу от вечности.

В путь человечности.

Гималаи — это не горы, а застывшая ярость планеты. Каменные гребни врезаются в свинцовое небо. Воздух звенит ледяной пустотой, а солнце, ослепительно-жестокое, зажигает на снежных шапках огненные блики, на которые больно смотреть.

Здесь время течет иначе. Ледники, эти исполинские языки древнего холода, ползут вниз с неторопливостью геологической эпохи. В их синих прожилках — пыль тысячелетий. Ветер гудит в ущельях, перебирая струны скал, играя монотонную песню о вечности.

И над всем этим — абсолютное, всепоглощающее молчание. Оно давит на барабанные перепонки, заставляя слышать стук собственного сердца. Это мир до человека, мир титанов, где человек кажется маленьким, как камень под ногами.

Музыка, как и горный воздух, становится только плотнее, острее. Оркестр набирает мощь, струнные взвиваются в пронзительном, почти мистическом экстазе.

Хор

Родимся в вихрь!

Проснемся в небо!

Смешаем чувства в волне единой!

И в блеске роскошном

Расцвета последнего

Являясь друг другу

В красе обнаженной

Сверкающих душ

Исчезнем...

Растаем...