Каждому русскому эмигранту, жившему в городе П. в период пандемии коронавируса.

С особой любовью и благодарностью прекраснейшей Оле Решетовой и талантливой актрисе Миле Малыхиной, первым читателям и вдохновителям.

即便俄語是如此優美，此時此刻，我只想用中文對你說。

獻給陪我度過生命中最黑暗時刻的陳秋韻。

感謝你對我不離不棄。

– Единственное, что меня интересует, это любовь, – сказал он.

– Беда в том, – ответил дядюшка, – что без речного судоходства не может быть и любви.

~ Габриэль Гарсиа Маркес

Глава 1. Кислый собеседник

Мне здесь скучно, а без писем можно повеситься, научиться пить плохое крымское вино, сойтись с некрасивой и глупой женщиной.

~ Антон Чехов

Комбуча смотрела на меня через толстое стекло слепым медузообразным оком. Гриб плавал в пятилитровой банке, накрытой марлей, безмолвно смакуя духоту тропической ночи. Я знал, что он не ответит, но в его молчании находил больше понимания, чем во всех словах, которые здесь слышал.

Из зоны комфорта меня выбросило ударной волной. С тех пор, как шасси серебристо-фиолетового «Боинга» мэлендских авиалиний коснулось раскаленного асфальта Юпилучче, время спуталось, подобно проводам от старых наушников. Дни и ночи переплелись в липкую, апатичную полудрему, единственными ориентирами в которой пока еще оставались дешевый виски и заезженные мелодии из видавших виды колонок.

«Мне снилось, как я мыл руки яблочным мылом

У тебя дома, – только у тебя дома такое мыло –

Выпуская изо рта клубы дыма.

И все это было безумно красиво…» – строчки местного хита двадцатилетней давности настолько въелись в память, что я вряд ли когда-нибудь смогу их забыть.

Про яблочное мыло поют, вы только подумайте. Как будто не о чем больше.

– Ну что, – сказал я, тыча в банку пальцем, – опять молчишь? Или тебе тоже просто не нравится, как пахнет этот город?

Город действительно пах. Сладковатой гнилью перезрелых ананасов с рыночной площади, пылью, плавящимся битумом, амбровыми духами принцессы Камелии, которыми она щедро поливалась каждое утро, не щадя органы обоняния окружающих живых организмов, и еще чем-то звериным, пряным, намертво въевшимся в стены домов и кожу аборигенов. В Петербурге пахло сыростью, бензином и свежей выпечкой булочных. То был запах жизни. Здесь же застыл смрад томления.

Итак, меня зовут Влад. Я – казначей Королевства Мэленд. Звучит солидно, не правда ли? Как будто я хожу в камзоле, с золотыми ключами на поясе и храню в сундуках несметные богатства. На деле все мои сокровища – это кипы бумаг на мэлендском языке (который до сих пор кажется мне непроизносимым плодом греховной любви латыни, древнекитайского и старославянского) да калькулятор.

Каждое утро я выхожу из арендуемого для меня на деньги налогоплательщиков лофта и пешком направляюсь в самое сердце Юпилучче, подчиняясь неписаным законам местного социального поля.

Дворец не просто желтый, он цвета перезрелого манго. Того, что уже надкусан прожорливым тропическим червяком. Розовые крыши бесчисленных овальных башенок рвутся в выжженное солнцем бледно-голубое небо. Это не нежный розовый, а ядовито-малиновый, истерично кричащий, как скандальный попугай ара.

Весь этот мангово-зефирный кошмар обнесен массивным забором из потускневшей латуни. По замыслу ограждение должно было сиять, как золото, но вековая влажность и соленый воздух сделали свое дело: металл покрылся густой, болезненно-зеленой патиной, сквозь которую проступают грубые кованые завитки. Они напоминают то ли улиток-переростков, то ли застывшие в предсмертной агонии щупальца осьминога.

Прямо напротив, через узкую, вымощенную неровным булыжником мостовую, ютится его антипод: двухэтажный бревенчатый терем. Сюда, «на время ремонта», согнали кабинет министров. Ремонту этому, кажется, столько же лет, сколько и независимости Мэленда.

Если бы ад был не геенной огненной, а бюрократическим учреждением, он выглядел бы именно так. Терем – это позор королевства. Дерево когда-то было выкрашено в веселый голубой цвет, но теперь краска облупилась, обнажив седую, потрескавшуюся древесину. Резные ставни на окнах первого этажа покосились, а на втором и вовсе заколочены фанерой. С крыши, украшенной некогда затейливым гребнем, сейчас свисают лохмотья мха.

Между дворцом и теремом пропасть в целую цивилизацию. От одного к другому ведет узкая калитка в заборе, и каждый чиновник, проходящий этот путь под насмешливыми взглядами стражей, выглядит перебежчиком, мелким предателем, променявшим золото на плесень.

Слева от терема, если стоять лицом к дворцу, земля резко обрывается, уступая место широкой, ленивой реке Лиссе (Ками объясняла, как это переводится с мэлендского, но я, признаться, запамятовал. Вена, аорта или что-то вроде того, непосредственно связанное с системой кровотока млекопитающих). Через нее перекинут каменный, не по-здешнему аккуратный мост, выкрашенный в тот же сомнительно-желтый цвет, что и дворцовые стены.

Река с виду спокойна, неподвижна. Вода почти мультяшного цвета бирюзы с прожилками мутного нефрита. Однако говорят, что стоит зайти в нее по колено, возникает ощущение, будто тысячи невидимых рук хватают тебя и тянут вглубь, к илистому дну. Течение, невидимое глазу, сносит лодки к опасным порогам вниз по реке.

С Лиссой связана одна история. Сказка для туристов и утешение для местных. Будто бы Валентиниус, старший брат короля, отец Ками, как-то на спор переплыл ее. Верится в это с трудом. Скорее уж, его унесло течением, а красивая легенда – просто прикрытие для неудобной смерти очередного неудачливого принца.

В воздухе в любое время суток пахнет гниющими фруктами, влажной землей и тяжелыми, дурманящими цветами. Асфальт всегда раскален, и от него исходит такой жар, что кажется, подошвы обуви вот-вот расплавятся и намертво прилипнут к проклятой земле.

Мой кабинет в тереме представляет собой конурку без окон, освещаемую неживым светом люминесцентной лампы. Воздух там полностью состоит из пыли, старой бумаги и сладковатой ананасовой отдушки, долетающей из вентиляции.

Мои обязанности сводятся к перекладыванию листов с непонятными цифрами и буквами. Я подписываю ведомости на закупку канцелярии для министерств, сверяю какие-то отчеты о гипотетических доходах от туризма (который в полуразрушенном, вечно воюющем Мэленде существует лишь в воспаленном воображении местной знати) и составляю никому не нужные финансовые сводки. Ками иногда приходит, просматривает их, молча ставит королевскую печать и отправляет в архив. Такой специальный местный ритуал, призванный имитировать деятельность. В ее глазах я вижу знакомую смесь насмешки, усталости и какого-то странного товарищества по несчастью. Все мы здесь являемся разными пленниками одного бреда.

Дух политического декаданса висел в воздухе неподвижной хмарью. Король Пуннор умирает. Все это знают. Он не появляется на публике годами, а официальные источники все выпускают и выпускают новые сообщения о «затяжной простуде». Его дети, принц Бенил и принцесса Маргарита, настолько никчемны и поглощены своими мелкими дрязгами, что не вызывают ничего, кроме презрительной жалости даже у прислуги.

И пока наследники копошились в тени трона, реальное управление государством в свои маленькие, но цепкие пальцы забрала Ками. Она занимала кабинет на этаж выше моего, в котором подписывала указы – настоящие, а не муляжные, как я. Она была последним живым нервом декоративной системы, ее окислившимся, поломанным, но единственным до сих пор работающим механизмом.

Я сидел в ее кабинете, когда министр просвещения, лысеющий невысокий очкарик с едва наметившимся брюшком, принес на подпись заявление об увольнении.

Ками презрительно повертела бумажку в руках и, даже не удостоив министра взглядом, произнесла:

– Что, господин Теввор, бежите с тонущего корабля?

Очкарика затрясло, тем не менее, он, истерично заикаясь, ответил:

– В-ваше Высочество… этот к-корабль уже давно потонул!

– Да, – равнодушно отчеканила принцесса, опуская на заявление печать, – теперь это подводная лодка.

А по ту сторону латунного забора, украшенного причудливыми кованым завитками-улитками-щупальцами, медленно умирал король. И весь Мэленд затаив дыхание ждал, когда же этот асептический абсцесс наконец лопнет.

По вечерам я разговаривал с чайным грибом. «Комбуча. Напиток здоровья и долголетия». Долголетие в Юпилучче было сомнительной перспективой, однако он был единственным, кто ждал меня в моей съемной квартире. И он был из России. Ну, почти. На дне банки, с внешней стороны я обнаружил советское клеймо. Вернее, я не был уверен, что оно советское, но решил думать так – всяко приятнее иметь под боком что-то родное.

– Сегодня выступал Гегемонов, – пожаловался я, наливая себе в стакан мутноватую жидкость из-под крана. Вода здесь всегда была чуть теплой и отдавала ржавчиной, – по телевизору. Нас всех собрали в актовом зале и смотреть заставили. Вещал о «новой эре сотрудничества Хужии и Мэленда». Лицо у него страшное, жуть! Такое гладкое, неживое как будто. Ты бы видел!

Комбуча молча пустила пузырек. Я принял это за знак одобрения.

На столе лежала открытая пачка местного печенья «Королевская», от которого першило в горле. На подоконнике пылился сувенирный ананас – подарок от Ками на «день интеграции эмигрантов в мэлендское общество». Я его не ел. Боялся, что от очередного кисло-сладкого яства меня окончательно перекосит.

За панорамным окном сгущались сиреневые сумерки. Где-то вдалеке каркали поссорившиеся вороны. Включались неоновые вывески, отбрасывая на стену болезненные розово-зеленые блики. Скоро пора идти в «Роял».

Телефон весь день пролежал молча. Никто не звонил. Никто и не мог позвонить. Я был предоставлен сам себе. И Богдану.

Наше общение с Ками в последнее время сильно сократилось, несмотря на то что виделись мы практически ежедневно утром, днем, вечером и ночью.