Предисловие

Меня зовут Эдвард Миллер. Почти всю сознательную жизнь я провёл на Аляске – сначала был старателем, потом владельцем небольшого прииска, а под старость – просто человеком, который слишком долго жил в адском холоде, имел дело с желтым металлом и сомнительными личностями всех мастей и калибров, и не питал склонность к красивым выдумкам. Но всё это мало относится к тому, о чём я собираюсь рассказать.

За эти годы я повидал немало странного – на Севере без этого не бывает. Но странное и невозможное далеко не одно и то же. В невозможное я никогда не верил. До тех пор, пока однажды вечером на пороге моего дома не появился мужчина и не назвал меня родным дядей.

Сестру мою звали Маргарет Миллер. Она была младше меня на несколько лет, упрямая, умная и, к сожалению, слишком добрая для этого мира. Когда я уехал на Север, мы ещё какое-то время переписывались, а когда она переехала в новое место, я потерял её из виду. Я лишь знал, что она вышла замуж и что у неё родился сын, которого назвали Томом. Позже она вместе с мужем погибла при каких-то загадочных обстоятельствах, о которых до сих пор ничего толком неизвестно: к моему огромному сожалению, сообщили мне об этом с большим опозданием.

Ребёнка, моего племянника, к тому моменту уже отдали в какое-то учреждение, потом в приёмную семью, а дальше след терялся. Времена тогда для меня были трудные, и потому искал я его не так долго и не так усердно, как должен был бы. Этого я себе не простил и, думаю, уже никогда не прощу.

Шли годы, и я привык считать, что мальчик давно погиб, либо вырос под другим именем и не знает о моём существовании, пока однажды он вдруг не пришёл ко мне.

Есть такие вещи, о которых знают только двое. Том знал о моей сестре, обо мне и о нашем детстве такие мелочи и подробности, какие не найти ни в письмах, ни в архивах, ни в чужой памяти. И вот тогда я понял, что, по крайней мере, должен его выслушать…

Имейте в виду: я лишь записал то, что услышал от своего племянника. Я слишком стар, чтобы рассказывать сказки, и слишком упрям, чтобы унести такую историю с собой в могилу. Хотите верьте, хотите нет, но именно так всё и было.

I

Том Харпер всегда входил в здание так, словно просил прощения у всех окружающих уже лишь за то, что занимает место в этом мире. Стеклянная башня на углу Мэдисон и Третьей была одним из тех безликих офисных зданий, которые забываются сразу, как только отведёшь от него взгляд. Зато она безупречно отражала небо, дождь, рассветы и закаты, огни соседних кварталов и толпы людей, которые по утрам стекались к её дверям. В общем, ничего особенно примечательного, просто ещё один бизнес-центр из стекла и стали, где тысячи часов человеческой жизни обменивались на зарплату, страховку и офисный кофе сомнительного качества.

Том работал здесь шестой год.

За это время он успел выучить всё, что обычно оседает в памяти у одиноких людей: какие турникеты заедает в сырую погоду, какой лифт приходит быстрее остальных, на каком этаже в автомате самый терпимый кофе, в какое время уборщики начинают мыть коридоры, и в каком окне лабораторного блока по вечерам дольше всего горит свет. Да он и сам порой ощущал себя одной из мелких и не слишком заметных деталей.

Люди, работавшие с ним, в большинстве своём были вполне доброжелательны. По крайней мере, они здоровались и иногда даже благодарили. Но никто не звал его выпить после работы, никто не вспоминал о нём вне тех минут, когда он был нужен для чего-то конкретного. Том считал это естественным порядком вещей и ко многому подобному уже давно привык.

Например, к тишине своей крошечной студии, где его никто не ждал, и к скучным ужинам на скорую руку. Вечерами он либо подолгу гулял, либо сидел у окна с выключенным светом и думал не о прошлом и даже не о будущем, а о том пустом, ровном промежутке между ними, который, по какому-то странному стечению обстоятельств, и назывался то ли жизнью, то ли существованием.

Том рано потерял родителей. Это случилось задолго до того возраста, когда такие воспоминания успевают как следует окрепнуть и оформиться во что-то по-настоящему значимое. Иногда ему казалось, что и собственного детства у него не было – в памяти мелькали лишь разрозненная и бледная мозаика интерьеров разных мест, резкие голоса, чужие лица и дождь на стекле. Он никогда не жаловался, да и жаловаться-то было некому. Вроде бы жизнь и не издевалась над ним специально. Скорее, она просто никогда им не интересовалась.

В то утро всё было как обычно.

Над городом висел тусклый мартовский туман. Асфальт ещё хранил влажный блеск после ночного дождя. В вестибюле стоял приятный запах свежего кофе и дублёной кожи – должно быть, от новых кресел в центре холла. Том приложил пропуск к считывателю, привычно прошёл через турникет и направился к лифтам.

На мгновение он увидел своё отражение в открывающихся дверях лифта: высокий, худой, в сером пальто. Тёмные зеркальные панели безупречно отражали внешность не особо приметного человека, которого тут редко называли по имени.

Нужный ему лабораторный сектор занимал несколько верхних этажей комплекса и официально принадлежал компании Хеликс Дайнемикс, хотя сами сотрудники чаще называли её просто Центром. Здесь занимались вещами, которые обычный человек назвал бы передовой наукой на грани дорогостоящего и совершенно непонятного безумия: устойчивыми энергетическими средами, фазовыми переходами, удержанием квантовой когерентности в макроскопических системах – то есть тем, что практически не поддаётся переводу на нормальный язык и не имеет простого объяснения.

Утро прошло в обычной рутине: очередные проверки, калибровка, переписка, короткий разговор с начальником секции, который попросил его ещё раз прогнать сводные показатели по блоку С. В половине одиннадцатого Том спустился на четыре этажа ниже, чтобы забрать распечатанные доклады аналитического отдела, а потом задержался у автомата, чтобы налить себе кофе, и вернулся к лифтам.

Именно тогда он и увидел эту кнопку.

Он вошёл в пустую кабину, привычно нажал кнопку своего этажа и вдруг заметил в самом низу панели узкий прямоугольник с надписью «Сервисный этаж».

Надпись была выполнена тем же шрифтом, что и остальные обозначения. Кнопка не выглядела новой, не казалась приделанной впопыхах, и ничем не выбивалась из общего ряда. Напротив: она выглядела так, будто находилась здесь всегда. Но в этом-то и была странность.

Потому что раньше её здесь не было – в этом Том был абсолютно уверен! Он много лет ездил в этих лифтах почти ежедневно, иногда по десять раз за день, и мог бы с закрытыми глазами нарисовать эту панель целиком с мельчайшими подробностями, царапинами и мелкими выбоинами. Но этой кнопки раньше тут точно не было!

Лифт мягко тронулся вверх. Том всё ещё смотрел на новую кнопку, чувствуя странное, почти детское раздражение. Было как-то нелепо и немного глупо так цепляться за пустяк. Скорее всего, кнопку установили совсем недавно. Может, это обозначение какого-нибудь технического уровня, доступного только обслуживающему персоналу? Может, он действительно не замечал её прежде…?

Двери открылись на нужном этаже. Том вышел, несколько секунд постоял в коридоре, потом обернулся. Кабина уже закрывалась. На миг ему показалось, что тусклая стальная поверхность внутри отразила кого-то ещё, помимо него, – будто бы тёмную фигуру высокой женщины у дальней стены. Он резко обернулся, но там никого не было.

Двери сомкнулись и Том остался один в ярко освещённом коридоре.

Вскоре он как обычно с головой нырнул в работу – отвечал на письма, сверял данные, подписывал журналы доступа, несколько раз пообщался по телефону с техниками из смежной секции, чтобы сверить показания датчиков. Но мысль о лишней кнопке в лифте никак не уходила из головы. Эта назойливая мысль упрямо ворочалась где-то на дне сознания, как заноза под кожей: маленькая, невидимая, но всякий раз напоминавшая о себе, стоило лишь ненадолго отвлечься.

После семи вечера поток людей заметно редел. Гул голосов стихал, коридоры становились просторнее, стеклянные стены – темнее, а само здание начинало казаться слишком большим для того числа людей, которые в нём оставались. Том зафиксировал последние показания, выключил терминал и, не дав себе времени передумать, спешно направился к нужному лифту.

Он никак не мог внятно себе объяснить, зачем он вообще это делает – даже не ради любопытства, нет. Любопытство было бы чем-то лёгким, и вполне себе даже весёлым. А он ощущал совсем другое: странное внутреннее давление, как будто какая-то незримая часть его жизни давно и молча ждала именно этого.

Лифт пришёл быстро, и в кабине никого не было. Том осторожно вошёл, двери мягко закрылись, и он остался наедине со своим отражением и панелью кнопок.

Его взгляд снова уперся в кнопку с надписью «Сервисный этаж». Он медленно поднял руку. Его ладони отчего-то похолодели.

«Ерунда какая-то», – тихо сказал он вслух одновременно с укором и в свой адрес, и частично лифту, а скорее, чтобы просто чтобы услышать свой голос, и судорожно нажал на новую кнопку, которая тут же загорелась ровным янтарным светом. Лифт послушно тронулся.

Сначала Том был уверен, что лифт идёт вниз. Потом это ощущение исчезло, и он уже не мог понять, куда он движется. Свет едва заметно дрогнул, в ушах заложило, как при быстрой посадке самолёта, но никакой перегрузки он не чувствовал. Кабина продолжала движение.

Том уже начал думать, что лифт опять сломался, что сейчас он остановится где-то между этажами, вспыхнет аварийный индикатор и ему придётся объяснять разъярённому монтёру, зачем он нажал на кнопку, на которую нажимать не следовало. Но лифт всё ехал и ехал в этой странной, почти ватной тишине.

Внезапно лифт остановился, и двери привычно разошлись. За ними оказался обычный коридор. Не технический отсек, которого Том ожидал, и не бетонная площадка с трубами и кабелями, какие встречаются в подвалах. Вид был вполне себе даже уютным – пол был выстлан серым ковровым покрытием, слева тянулась стеклянная перегородка с жалюзи, справа – ряд дверей с матовыми табличками, на которых торжественно сияли золотые буквы, вдали мерцали экраны терминалов, а где-то совсем близко негромко смеялись.

Из-за угла коридора появился человек в белой рубашке без пиджака, но с увесистой папкой в руках. Он шёл быстро, привычно, не глядя по сторонам. Поравнявшись с лифтом, он бросил короткий взгляд на Тома и улыбнулся так, как улыбаются хорошо знакомым людям. Это был Мэл Робсон, коллега из соседнего отдела. Том, кажется, ещё никогда не видел, чтобы Мэл кому-нибудь улыбался.

«Что, опять застрял между мирами? – бросил тот на ходу. – Надо было вызвать техобслуживание. Майк тебя уже потерял».

Через несколько мгновений Мэл снова скрылся за поворотом, даже не замедлив шага.

Слова прозвучали слишком буднично и по-свойски, и Тому на секунду стало не по себе. Он не понимал, о чём вообще идёт речь, и что это за загадочный Майк, который так внезапно его «потерял».

Он уже хотел шагнуть обратно в кабину, когда из-за угла донёсся быстрый голос: «Только не говори, что снова застрял в этом чёртовом лифте!»

Голос был лёгкий и уверенный – из тех, что моментально заполняют собой пространство, и принадлежал он опрятно выглядящему темноволосому мужчине в светло-синей рубашке с закатанными рукавами. На ходу он что-то лихорадочно листал в планшете, потом поднял голову и сразу улыбнулся:

– Ну вот и ты, наконец, – выпалил он почти что скороговоркой, – я уж подумал, что мне придётся одному разгребать эти авгиевы конюшни аналитики с нашего последнего запуска…

Он не договорил, словно продолжение и без того было очевидно. Том с удивлением вгляделся в его лицо и что-то в нём показалось ему смутно знакомым, однако он мог бы с уверенностью поклясться, что прежде никогда не встречался с этим человеком.

– Ну, чего ты стоишь как вкопанный? – с лёгким раздражением бросил мужчина. – Хадсон и так на взводе, а если мы ещё и запуск полной фазы синхронизации сорвём, – до него, кстати, осталось меньше квартала, – придётся потом слушать его вопли как минимум неделю!

Том невольно моргнул, пытаясь понять, о чём идёт речь, лихорадочно перебирая в памяти все известные ему проекты Центра за последние годы.

– Полной фазы… чего? – наконец осторожно переспросил он.

– Не начинай, – устало отмахнулся тот. – Мы полгода бьёмся, чтобы удержать систему в когерентном состоянии дольше нескольких секунд. Если в ближайшее время получится вывести её в полную синхронизацию – у нас будет первая стабильная модель без распада.

Он на секунду замолчал, заговорщицки улыбнулся и нерешительно добавил уже чуть тише:

– Ну или, сам знаешь, почти без распада…

Очередной коридор за поворотом вывел их в просторный лабораторный отсек, отделённый толстым защитным стеклом от ряда небольших кабинетов и переговорных. Здесь было светлее, чем на его этаже, и заметно оживленнее. За продолговатыми столами у терминалов сидели люди в белоснежных халатах, над одним из модулей, судя по униформе, склонились два старших инженера, а у прозрачной цилиндрической капсулы какие-то не менее важные личности весьма эмоционально спорили о параметрах стабилизации поля.

Почти сразу Том почувствовал ещё одну странность – окружающие люди смотрели на него вовсе не так, как обычно смотрят на случайно забредшего человека.

– Ну наконец-то, – бросила женщина у консоли, не поднимая головы. – Мы уж решили, что ты сбежал, оставив Майка одного разгребать всё это… – тут она с усмешкой взглянула на мужчину в светло-синей рубашке и демонстративно покосилась в сторону стеклянной камеры, у которой оживлённо спорили важные личности. – В общем, вот это всё.

– Том бы так просто никогда не сбежал, – отозвался кто-то сзади. – Разве что драматично бы исчез, с треском и блеском, как один сказочный персонаж!

Несколько человек засмеялись.

– Вот и загадочный Майк нашелся, – сказал себе Том и, к собственному изумлению, понял, что смеются не над ним, как это обычно случалось в его отделе, а как будто вместе с ним.

Майк как ни в чём не бывало широко улыбнулся:

– Видишь, как тебя тут любят! Своеобразно, конечно, но абсолютно искренне.

Он положил планшет на край стола, быстро пролистал какие-то схемы на большом мониторе и указал Тому на соседний терминал:

– Будь другом, проверь ещё раз блок синхронизации. Не верю я цифрам Мартина, особенно когда он так улыбается. А он с утра только этим и занят.

– Это всё потому, что в отличие от некоторых я умею работать легко и непринужденно, – не оборачиваясь, бросил один из техников.

– Или фальсифицируешь данные с таким обаянием, что им верят даже приборы, – парировал Майк.

Все вокруг снова рассмеялись.

Том медленно подошёл к терминалу.

На широком экране переливались таблицы, графики и динамические модели. Он открыл один блок данных, затем другой… Затем, стараясь не выдать внезапного интереса, он скользнул взглядом по столу и быстро осмотрел рабочее место.

Справа на рамку экрана был приклеен жёлтый стикер с короткой надписью от руки: «Настройки не трогать! Я всё узнаю и жестоко накажу!»

Ниже, более мелко: «В основном это касается тебя, Майк!»

Почерк был знакомый – его собственный почерк!

На столе стояла кружка с символом лямбды и остатками кофе. Рядом лежал блокнот, раскрытый на странице, где было наспех выведено: «19:30! Ужин с Эли».

Судя по дате – послезавтра.

Эли… Имя ничего ему не говорило, но отчего-то казалось, что должно значить многое.

– Только не забудь и не опоздай, – снова раздался совсем рядом бодрый голос Майка. Он, видимо, заметил, на что смотрит Том. – Иначе виноватым опять окажусь я, а не ты. Слишком уж она тебя любит.

– Признаться, я и сам нахожу себя весьма сомнительным объектом восхищения, – в тон ему заметил Том.

– Всё-таки любовь зла: полюбишь и…, – с деланным возмущением вздохнул Майк, явно подыскивая достойную рифму, и наконец выдал, – …лабораторного осла!

Том смотрел то на блокнот, то на кружку, то на собственные руки, лежащие на столе. И всё это вдруг показалось ему не чужим, а странно близким... Как вещи в комнате, в которой давно не был, но когда-то жил.

– Том?

Он поднял голову и поймал на себе пристальный взгляд Майка.

– Дружище, ты сегодня сам не свой… Ты точно в норме?

– Да что со мной сделается, – осторожно ответил Том. – Наверное, просто... не выспался.

Майк прищурился, будто примерял эту фразу на правду, потом пожал плечами.

– Ладно, с кем не бывает. Мой старик на этот счёт всегда говорил что-то типа «не держи в себе то, что удерживать не стоит», – он весело подмигнул. – Хотя, возможно, он имел в виду и не совсем рабочие процессы.

Том рассмеялся и с удивлением услышал собственный смех. Этот звук был новым – как, впрочем, и всё вокруг. А Майк уже стоял у соседнего стола, склонившись вместе с одним из инженеров над какой-то схемой и держа в руке карандаш. Халат он на время снял, рукава рубашки наспех закатал, чтобы не мешали. На левом запястье поблёскивали часы, а на шее висел потёртый временем бейдж. Бейдж качнулся в сторону, когда Майк потянулся за планшетом, и на белом поле под фотографией стало отчётливо видно: «МАЙКЛ ДОНОВАН, стабилизация квантовых систем».

Внутри у Тома всё похолодело. ДОНОВАН. Вот откуда его лицо показалось знакомым… Он вспомнил корпоративный бюллетень и короткую заметку в старой рассылке, которую он ещё перечитывал несколько раз. «Дорожная авария на загородной трассе. Сотрудник Центра погиб вместе с сестрой». В то время Том только устроился на эту работу и почти никого не знал. Тогда он пробежал по тексту глазами, машинально отметил молодое лицо на фотографии под траурной рамкой и через день забыл бы, если бы не открытая, слишком живая улыбка, почему-то застрявшая в памяти дольше, чем сама новость.

Том медленно отвёл взгляд от бейджа. Мир вокруг не изменился, и никто никуда вдруг не исчез. Мониторы всё так же светились, высокая сотрудница спорила с кем-то о параметрах отклика, под потолком ровно гудела вентиляция, а в дальнем конце зала кто-то колоритно выругался на зависший модуль.

Всё было слишком нормально и обычно.

«Куда же я попал, чёрт возьми?.. – вновь мелькнула у Тома осторожная мысль. – И что за чертовщина со мной творится?.. Может, я сплю? Или внезапно умер?»

Том потянулся за стаканом и сделал глоток. Старый кофе оказался настолько отвратительным, что сомнений не оставалось: такое бывает только в реальной жизни!