Самый благородный из известных людям видов страха – страх за судьбу другого.

Джозеф Редьярд Киплинг

Долгое время ему было темно и тепло. Он почти не слышал звуков – только глухое и размеренное ТУ-ДУМ, ТУ-ДУМ, ТУ-ДУМ… Этот ритм сопровождал его круглые сутки: будил, баюкал и опекал… Он ясно чувствовал: нечто большое и доброе всегда находилось рядом – вокруг, внутри, во всём! – точно незримый, но вполне ощутимый Бог.

Впрочем, тогда он не знал ни кто такие боги, ни кто такие люди, ни даже – кто такой он сам.

Ему чудилось, так будет всегда… Но однажды его мир вдруг заволновался и завертелся, и после мучительно долгих минут, проведëнных в какой-то неясной и малоприятной давке, он вдруг почувствовал, что всë вокруг изменилось: стало холодным, громким и непривычно твëрдым в сравнении с единственно знакомой ему блаженственной невесомостью.

Казалось, Бог покинул его.

Или это он сам – не желая того – вдруг покинул Бога.

Он лежал ничком и слепо тыкался носом во что-то колючее, что в дальнейшем станет известно ему под коротким и духмяным словом «сено». Однако сейчас – пока ещë безымянное, чужеродное – оно вызывало в его сознании только неясный ужас.

Слепой и мокрый, он трясся, не зная, куда податься.

Кругом ощущалось неприятное копошение – это братья и сëстры толкали его своими не в меру большими лапами. Пол ходил ходуном, а на фоне звучало уже знакомое ТУ-ДУМ, ТУ-ДУМ, ТУ-ДУМ… Вот только теперь это самое «ТУ-ДУМ» стало в сотню, в тысячу раз громче!.. А вместе с тем – приобрело какое-то металлическое звучание…

Так гремели колёса поезда. И этот оглушительный грохот неуловимо напоминал ему биение материнского сердца.

Однако всë это мало волновало героя нашей истории. Внутри у него, где-то в районе груди и носа – ещë по-младенчески красноватого, похожего на лепесток чайной розы, – назревало жгучее, мучительное чувство…

Секунда. Другая… Ещё не зная, что такое дыхание, – он всë таки понял, что задыхается.

Не в силах терпеть захватившую его агонию, наш герой выгнул шею; судорожно вытянул лапы… И вдруг обмяк… Сознание его принялось слабеть.

Успей он обрести осознанность мысли, он бы верно подумал: «И это всë?!. Вот и вся ваша так называемая “жизнь”?.. Такая непонятная, такая быстротечная. Не успел ты толком узнать еë, а уже конец?..»

Как вдруг нечто большое и шершавое принялось с силой растирать его обмягшее тельце.

Настырное, оно не унималось ни на секунду – скользило по спине, по морде, по голове, – не столько умоляя, сколько вынуждая его: «Живи!..» Приятного было мало. Но от этой беспрерывной шершавой тряски, он и вправду вдруг согрелся и задышал. Из ноздрей точно выпала плотная пробка, нос защекотал яркий запах сена…

Он тоненько пискнул, и шершавый материнский язык – а это был именно язык – наконец оставил его в покое.

Не в силах двинуться, он лежал на животе и лишь тихонько повизгивал, когда братья и сëстры – крупные и говорливые – переползали через него, стремясь добраться до материнской груди. Так, навалившись гурьбой, они вполне могли бы раздавить нашего героя… но материнские зубы нежно схватили его за загривок, и в следующую секунду он уткнулся мордой в мягкую, тёплую шерсть.

Несколько раз он тупо соскальзывал вниз, не в силах держаться за шерсть непослушными лапами. Но мать с непоколебимым упрямством возвращала его на место. Наконец, скорее случайно, чем инстинктивно, наш герой нашёл губами её сосок. В рот полилось тёплое, сладковатое молоко… и так он с облегчением обнаружил, что в этом новом, холодном мире всё же осталось место чему-то приятному.

Вдоволь напившись, он отвалился от груди и упал на сено, где ненасытные собратья снова принялись пинать и топать его крохотное тельце. Не в силах более не только двигаться, но даже пищать, он покорно принимал свою судьбу… Но материнские зубы вновь схватили его за загривок, и секунду спустя наш герой лежал у лохматой шеи тигрицы, оберегаемый от братьев и сестëр еë исполинскими лапами.

***

Первая и последняя ночь, проведённая им в объятиях матери, была коротка. Не прошло и нескольких часов, когда привычное ему «биение металлического сердца» вдруг затихло… Издав последнее «ТУ-ДУМ», поезд остановился, а некоторое время спустя повисшую тишину разрезали далёкие тревожные звуки… Они то и разбудили героя нашей истории, сладко дремавшего у материнской шеи.

Тигрица предупреждающе зарычала.

Предчувствуя неведомую опасность, она аккуратно стряхнула с себя до беспамятства насосавшихся молока котят; поднялась на лапы и принялась беспокойно прохаживаться вдоль прутьев клетки.

Успей наш герой подольше пожить на свете, он бы смог распознать в далёких звуках крики десятков перепуганных людей… – так кричат, угадывая свою участь, погибающие в пожаре или запертые в каюте тонущего корабля…

Не будь он по-младенчески слеп, он увидел бы, как в вагон, заставленный клетками с диким зверьём, ворвались десятки кровавых призраков. Как свет керосиновых ламп рассеял темноту. Как павианы, до того мирно дремавшие да чесавшие друг из друга мух, вдруг запрыгали по клеткам и истошно заверещали на своём крикливом обезьяньем наречии… И как его мать – огромная бенгальская тигрица, с блестящей шерстью и пронзительными янтарными глазами, – охваченная страхом, вдруг взмыла в воздух и зависла под потолком, оглашая вагон громоподобным, почти истерическим рёвом.

Фигуры в красных балахонах растерянно застыли и попятились от клетки, точно от вспыхнувшего пожара. Они понимали – не сдерживай тигрицу железные прутья, люди,  стоящие рядом с ней давно бы лишились своих драгоценных конечностей.

Герой нашей истории испуганно запищал, призывая мать. Но его слабенький голосок растаял в окружающем шуме: в рычании матери, в испуганном шёпоте людей, в звонком плаче братьев и сестёр.

– П-позовите аббата… – сказал один из «балахонов», успевший первым отойти от испуга. Голос его был молодым, растерянным.

Но звать никого не пришлось – искомый уже шагнул в вагон, и красные призраки расступились перед ним, довольные поводом ещё на пару шагов отойти от клетки.

– Что здесь?..

Этот голос, в противовес первому, был зрелым, шершавым, исполненным какого-то ледяного спокойствия. Точно в метре от него и не метался под потолком разъярённый хищник.

– В-волшебная тигрица, монсеньор…

Вошедший усмехнулся:

– Да уж вижу…

– И что с ней делать?! – перекрикивая тигриный рёв, спросил молодой.

– Пристрели. Или ты не взял с собой пистолет?..

Наш герой, конечно, не знал слова «пистолет» – как не знал и никаких других человечьих слов, – но этот, второй голос ему не понравился.

Мгновение спустя воздух разрезала череда оглушительных выстрелов, и нечто грузное со стуком упало на пол. Оно подняло собой ворох сена и лишь каким-то чудом не раздавило попискивающих тигрят.

***

– Я работал с воронами и с чëрными кошками… но с тиграми ещë не доводилось… – аббат Маэ́ль полусидел на высоком бочонке в грузовом вагоне поезда, прибывшего из Бенгалии, и наблюдал за тем, как один из его послушников – молодой монашек по имени Франциск – вытягивает из клетки тушу недавно застреленной им тигрицы.

Вот уже тридцать лет аббат Маэль заведовал столичным отделом инквизиции.

Он был уже не молод, но крепок собой – в отличие от многих заплывших жиром клириков, что совершают ежедневные променады разве только от кафедр до трапезных своих монастырей. Долгие годы полевой работы закалили его дух и тело, и сделали его похожим скорее на полковника жандармерии, чем на представителя духовенства. К тому же, Маэль не носил сутану – вместо этого на нём красовался пошитый по последней моде шерстяной костюм, дополненный котелком. В обычные дни служителя церкви выдавала в нём только белоснежная колоратка… а в такие, как сегодня, – небрежно накинутый на плечи инквизиторский балахон.

– Кто бы мог подумать, монсеньор, что эта скверна касается диких кошек, – пыхтя от натуги, откликнулся монашек. Тигрица была огромна: Франциск отнюдь не отличался хилостью комплекции, но даже не смотря на это, туша зверя в несколько раз превосходила его по весу. – Уф-х… и тяжёлая тварь! Надорваться можно…

– Ты не знал, Франциск? – аббат с менторским видом выгнул бровь. – Восточные колдуны частенько делают тигров своими фамильярами… Впрочем, откуда тебе… это юрисдикция наших колониальных коллег.

Маэль испытывал к монашку лёгкое раздражение, однако ему вполне успешно удавалось скрывать его под маской покровительства.

Франциск был юн, горяч в своей вере; не в меру строен и широкоплеч… – это обстоятельство не мог скрыть от посторонних глаз даже мешковатый инквизиторский балахон, того же глубокого, кровавого цвета, что и ткань подбоя на балахоне аббата… (В отличие от своих послушников, глава столичного отдела обязан был всегда облачался в чёрное).

Наивный монашек даже не подозревал, какое ревностное пламя разжигает его облик в душе Маэля… Весь он был какой-то светящийся! Голубоглазый, светлокудрый – точь-в-точь пастушок из Эдемского сада, не хватало только дать ему в руки трубочку… Ведь когда-то и старый аббат был таким же… нет-нет, не внешне! – его всегда отличала тяжёлая поступь и некая коренастость, – но внутренне.

– Топка готова, монсеньор, – в вагон заглянул ещё один из его послушников. Объёмный капюшон надёжно скрывал в тени глаза красного призрака, а на лицо уже был натянут отрезок ткани, плотно закрывающий органы дыхания, – неотъемлемая деталь для инквизиторов, работающих с поездами…

– Что ж, приступайте.

Балахон кивнул, однако не спеша покидать вагон. Он внимательно оглядел окружающее пространство: железные клетки, тюки сена, хлопочущего над тигрицей Франциска… – и указал на клетку с павианами.

– А этих куда?

– Обезьян? – Маэль обернулся.

Звери давно затихли, успокоенные связкой бананов, которую дал им вызванный на помощь смотритель, – и аббат успел позабыть о них.

– Отправьте в зоопарк, куда их ещë… Я уже пообщался с проводником: как раз туда всё зверьë и направлялось… Ах, да, и приведите ко мне директора зоопарка… Как же его?.. – Инквизитор вздохнул, массируя лоб средним и безымянным пальцами. – Боже ты мой, я становлюсь забывчив… Видно, слишком часто меня проклинали, а, Франциск?..

Пастушок пропыхтел нечто невнятное, но вполне сочувственное. Он прекрасно понимал, что святой отец заигрывает с ним. Несмотря на возраст и горсти проклятий, которыми долгие годы осыпали его подследственные ведьмы и колдуны, Маэль отличался трезвым умом и цепкой памятью, какой мог позавидовать любой молодой монашек… Что, впрочем, не мешало ему, как любому живому человеку, вдруг позабыть то или иное имя.

– Что ж, такова моя Голгофа… – глядя на него, протянул аббат.

Балахон из вежливости выждал ещё мгновение и наконец подсказал:

– Фернана де Пуатье, монсеньор?..

– Точно, де Пуатье… у меня будет к нему разговор, – последняя фраза, несмотря на всю еë отрешëнную мягкость, прозвучала из уст аббата донельзя зловеще – как будто слова, рождаясь на свет, тотчас покрывались корочкой льда.

Стоило балахону скрыться за дверью, Франциск на миг оторвался от своей поклажи и словно бы мимоходом переспросил:

– Де Пуатье?.. Я его знаю, монсеньор, – добропорядочный старикан! Всё детство проходил с ним в один приход… Видно, его обманули…

Маэль поморщился – еле заметно, точно от приступа зарождающейся мигрени. Очевидно, аббата задело за живое слово «старикан», ведь директор зоопарка был немногим старше его самого.

Осознав свою ошибку, пастушок прикусил язык.

– Посмотрим, – всë с той же зловещей мягкостью ответил ему Маэль.

Услышав, что топка готова к работе, Франциск заторопился, стараясь в одиночку погрузить тигрицу в заблаговременно приготовленную тележку. В его страстном желании поскорее отправить дьявольское отродье на чëрный костëр было что-то по-детски ревностное, страстное. Словно одно это действие могло навсегда избавить весь мир от ненавистной ему чародейской ереси.

Так часто бывает с молодыми монахами, избравшими службу в инквизиции…

Но в то же время во всëм его существе сквозило и сострадание: не только к директору зоопарка, чью персону он так неуклюже пытался обелить в глазах своего аббата, но даже к застреленной им тигрице. Франциск обращался с еë телом аккуратно, почтительно, несмотря на то, что собирался вот-вот забросить его в паровозную топку.

Аббат с минуту понаблюдал за мучениями пастушка, втайне любуясь живостью и крепостью юного тела, занятого почти что титаническим трудом, и лишь когда передние лапы и голова тигрицы надëжно улеглись в тележке, велел:

– Погоди ещë, не сжигай.

– А что так? – удивился Франциск.

– Генерал-губернатор-с пожелали лично освежевать… – Маэль выполнил до крайности саркастичный в своей почтительности поклон головой и вновь оглянулся на павианов. – Оставь в соседнем вагоне, чтобы зверьё не волновалось… Он скоро будет.

– Хорошо. Но… позвольте спросить… – поднатужившись, выдавил Франциск. – Зачем ему?..

Аббат язвительно сморщился:

– Хочет новый коврик!.. Сам-то как думаешь?

– Откуда мне знать, монсеньор? – с доброжелательной улыбкой откликнулся пастушок. Он наконец закинул тушу тигрицы в тележку и теперь стоял, подперев бока, тем самым давая себе короткую передышку.

– Разве не слышал?.. – Маэль неожиданно смягчился.

Как любому пожилому человеку, пусть даже священнослужителю, ему нравилось порой перемыть кому-нибудь кости.

– Он привëз из Бенгалии дочь – новорожденную, – а кто-то из столичных господ пустил слушок, что она де от еретички из Диких земель… Тут сразу вспомнили, что жена генерал-губернатора в конце весны наведывалась в столицу. Но никто не припомнит, чтобы она была на сносях… – Аббат плотоядно хмыкнул. – Теперь наш уважаемый губернатор всеми силами старается показать его святейшеству, как он ненавидит всех волшебных тварей. Даже окрестил ребёнка Августой, якобы в честь святого Августина Аурелия.

– Вот же чёрт… – монашек удивлённо цокнул языком. Но вдруг опомнился. Перекрестился. – Я хотел сказать, да очистит господь это дитя от скверны… А вы как думаете, правда?..

– Посмотрим, – голос аббата вновь покрылся тонкой корочкой льда. – Она ещë дитя, там будет видно…

Франциск с новыми силами взялся за работу. Поднатужившись, он приподнял ручки тележки, но, не провезя её и метра, вдруг изменился в лице; в одно мгновение побледнел и, бросив свою поклажу, схватился за спину. Видно, всë-таки надорвался.