Вымысел и правда сплетены на страницах этого романа. Союз их рождает легенду, в сердце которой заключена та истина, что указывает человеку единственно верный путь.

«Главная жизненная задача человека – дать жизнь самому себе…»

Эрих Фромм

 
Я молюсь тебе, синее небо мое!
Я молюсь тебе вечно – и ночью, и днем;
Я молюсь тебе утром, когда я проснусь
И когда на рассвете я в день окунусь.
 
 
Я молюсь на закате, в полночной тиши,
В своей тихой, далекой, забытой глуши.
Благодарностью к небу всегда воздаюсь
За рожденье, за жизнь и за то, что смеюсь!
 
 
За печаль и за радость осенних ветров,
За безлунные ночи февральских дворов,
И за буйство сирени весенней порой,
И за душу, что чувствует холод и зной.
 
 
Подари же мне, небо, кусочек любви,
Той, что вечером гасит при свете огни,
Зажигая внутри пламя вечной свечи,
Освещающей небо южной ночи!
 
 
Подари мне глаза, что чернее, чем ночь,
Дай мне руки, что в жизни так могут помочь,
Открой сердце, в которое я окунусь,
И дверь дома, в который с любовью вернусь!
 
 
Великое счастье хранится в тиши,
В далекой, забытой, бесхозной глуши.
Благодарностью сердце взойдет к облакам,
Что приводят мой путь к родным берегам!
 

Наталья Струтинская

От автора

«Аю-Даг» – роман взросления, мой самый первый роман.

Никогда мы не будем смотреть на мир так, как смотрели в семнадцать лет, никогда не увидим вещи и людей такими, какими они были для нас в юности. Мы будем взирать на мир теми же глазами, но взгляд наш будет иным.

В своем романе я хотела запечатлеть этот взгляд юности, сохранить его и те этапы, которые он прошел, прежде чем трансформироваться, преобразоваться и стать основой тому взгляду, с которым мы проживаем свою взрослую жизнь.

Первые зарисовки романа я сделала именно в восемнадцать-двадцать лет – ту пору, когда впечатления детства еще не угасли, впечатления юности пылали во мне своим ярким огнем, а первые жизненно важные выводы посетили мое еще неокрепшее сознание.

Этот роман я написала в 2016 году, когда мне было 23 года. Сейчас, когда прошло десять лет с момента его создания, я внесла несущественные правки, но стиль написания оставила прежним, – эта книга должна оставаться именно такой, какой была задумана. Период взросления – сложный период, переломный, важный, однако он скоро забывается. Здесь же я сохранила свои настоящие впечатления. Сейчас я бы уже не смогла написать такую книгу.

Я посвящаю этот роман своим родителям, без которых не было бы меня как писателя и не было бы этой книги.

Пролог

Если и жалеть о чем-то, то лишь о том, как долог порой наш путь к вечным истинам.

Существует ли у человека судьба? Идет ли он по уже предначертанному пути или же все-таки судьба человека находится в его руках?

Блуждая по безмолвной пустыне жизни, то и дело натыкаясь на миражи, я не раз задавала себе этот вопрос.

Я спрашивала себя: могла ли я что-то изменить? Подвластна ли была мне сила, двигавшая события моей жизни вперед, или же я была лишь частью общего механизма истории?

Болезненно-тягучие дни ожидания, мысли, разъедающие душу, совесть, укравшая спокойный сон чистого сердца, привели меня к заключению, что главной пружиной в сложном устройстве человеческой жизни является сознание.

В каждом из нас живет своя Родина, своя культура, своя семья. Каждый из нас появился на свет в своей среде неравных возможностей, которая стала отправной точкой формирования сознания. Именно сознание является той тонкой нитью, на которую нанизываются мелкие бусины человеческой жизни.

Я не могу с уверенностью сказать, дано ли нам сознание природой или его формируют внешние факторы, как, например, культура нашего окружения.

Мысленно возвращаясь назад, я понимаю, что в некоторых ситуациях, решавших дальнейший ход моей жизни, я не могла поступить по-другому. Мой разум был как будто запрограммирован моралью моего сознания на определенные действия. Но и программа эта не была прочной и неизменной – она была тонка и восприимчива, однако она все же была, и были действия, которые совершались единственно моею волей.

Каждый из нас знает о существовании таких ценностей, как любовь, верность и честь. Так или иначе, человек в течение жизни сталкивается с обстоятельствами, в которых проявляется его сознание. Воспитать эти ценности в человеке сложно. Допустимо пробудить, направить, подтолкнуть, но вырастить их на непригодной почве почти невозможно.

События, произошедшие в моей жизни, во многом зависели от принимаемых мною решений. Но если бы меня спросили, хотела бы я начать жизнь сначала и что-то изменить в ней, то я с уверенностью ответила бы – нет!

Посредством грубых ошибок, причиной которых являлось полное незнание собственной природы, принятия решений, продиктованных моими моральными и нравственными установками, я, наконец, пришла к вечным и неизменным ценностям.

Июль, 2007 год

Приезжай, попьем вина, закусим хлебом.

Или сливами. Расскажешь мне известья.

Постелю тебе в саду под чистым небом

и скажу, как называются созвездья.

Иосиф Бродский

Глава 1

Сегодня первый день июля и – о боги! – море! Как это чудесно – ехать навстречу ветру, ощущать яркий привкус счастья на губах!

Машина завернула за последний светофор, и глазам предстала освещенная утренним солнцем девственная долина.

Небо было полосатым, как радуга: ярко-золотое на востоке, оно было светло-розовым в самом центре своего купола, голубым на склоне и темно-синим на западном горизонте.

Завораживающе!

Машина неслась по извилистой ленте дороги, вокруг простиралось желто-зеленое поле, а за ним горизонт закрывали горы. Ветер со свистом задувал в открытое окно и приносил с собой аромат свежескошенной травы и высушенного воздуха. Солнце слепило своей лучезарностью, отражалось в траве, в скалах, в зеркале заднего вида. Дорога уходила в горы. Казалось, гора раскололась надвое, и асфальтная река дала волю своему течению туда, вглубь этой таинственной махины.

Набежала тень, слева и справа насупились отвесные скалы. Время истерзало их могучие тела, но шрамы, нанесенные безжалостной рукой, придали им лишь великолепие. Сколько лиц, сколько разных фигур времени повидали эти всевидящие нависшие великаны!

Но вот горный тоннель закончился, и солнце вновь заиграло в своих вечных южных владениях. Теперь дорога петляла по склону горы: справа тяжелый камень, словно титан, следил за коробкой автомобиля, а слева, за черно-белой бетонной полосой, зияла пропасть. А там, далеко внизу, за редкими верхушками кипарисов и туманом, сияла вечность!

Бескрайний синий простор, как оазис в пустыне безмолвия, – тихий, умиротворенный, девственный. Все земное перед ним делается вдруг ложным, непостоянным…

Вот она – гармония! Вот правда, вот воплощение истины, жизни! Вот вечность, вот та могучая сила Бога!

Языки солнца отражались в зеркале бескрайней водной глади, в молекулах тумана, даже в мягких иголках кипариса.

Жить! Как же бесконечно хочется жить вот так, глядя в эту дарованную Богом синеву…

Машина то спускалась, то поднималась по склону, закладывало уши. Солнце медленно двигалось к зениту, становилось душно. Я сидела, прислонившись щекой к окну, по которому едва ощутимо гулял ветерок, задувавший в открытое окно водителя.

Как же хорошо, как хорошо! Вот бы так оторваться от земли и полететь навстречу голубому ветру! Я закрыла глаза, ветер бил в лицо, а я летела, я оторвалась от земли. Не нужно ничего, совсем ничего, а только крылья! Лететь, лететь бы, и в этом была бы вся правда мира, вся жизнь, и прошлое и будущее сошлись бы воедино, и не стало бы ни прошлого, ни будущего, а были бы только эти крылья и эта синева!..

Я приезжала в Крым каждое лето, и каждое лето мое сердце восторженно билось и замирало при виде зеленых гор, синевы моря и улыбки бабушки. Ароматы скошенной травы и сдобы, которые первыми встречали нас с дороги, всегда сопровождались горячими поцелуями бабушки и кратким и нежным приветствием дедушки, который при виде меня превращался из сурового мужа в любящего отца с блестящими от восторга глазами. Бросив на крыльце чемоданы, мы заходили в дом, где нас ждал залитый утренним солнцем стол, уставленный всевозможными яствами: здесь были сахарные кренделя, плюшки, пирожки с капустой, картофельное рагу, парное молоко и яблочный сок с печеными медовыми яблочками. Что может быть прекраснее такого завтрака после долгой дороги!

А как были долги и многословны наши разговоры! Сколько новостей нам нужно было передать друг другу! Даже самые незначительные события превращались в целые истории, главной героиней которых, как правило, была я. Мама рассказывала о моих проделках, о моих успехах; бабушка смеялась, а дед с умилением и серьезностью – конечно же напускной! – смотрел на меня, сидевшую у него на коленях маленькую внучку. Но когда я уходила в переднюю разложить свои безделушки, все затихали и что-то тихо обсуждали; мама иногда вздыхала, иногда смеялась, иногда повышала полный интереса голос: «Да что ты!» – и все снова пускались в обсуждение.

Как милы и любимы были мне эти приезды, как дороги были моему сердцу рассветы, проведенные здесь, сумерки, встреченные на скамейке перед крыльцом в обществе любимых мною людей; как согревают теперь меня воспоминания о теплых банных днях, когда мама распаренную и раскрасневшуюся выносила меня в белой простыне из бани, а в сенях меня встречали восторженные восклицания и румяные лица бабушки и дедушки, их суета и искренняя радость! А как дороги были мне звезды, россыпью облепившие ночное южное небо! Я больше нигде и никогда не видела такого ночного неба, как на берегу моря.

Угольное полотно, сплошь усыпанное драгоценными камнями, сливалось с серебряной гладью воды, и поздними вечерами, когда я стояла на берегу моря, мне казалось, что я входила в само небо, входила в саму эту бесконечную тьму; а над головой рассыпалась алмазная пыль Млечного Пути, и казалось, он указывает дорогу, по которой еще суждено пройти нам, живущим сейчас, по которой уже прошли миллионы судеб до нас: они слились в единый поток всезнающей, всеобъемлющей жизни, – он безмолвно уходил вдаль и скрывался за спиной Аю-Дага…

Я, Маша Корчагина, раньше никогда не задумывалась ни над прошлым, ни тем более над будущим. Я жила настоящим, которое казалось мне вечным и неизменным. Мне было семнадцать лет. Свою внешность я считала довольно привлекательной. У меня было тонкое, стройное тело, густые каштановые волосы обрамляли лицо, нежная, как персик, кожа на щеках светилась свежим румянцем. Я считалась никудышной ученицей, дневник с оценками я не вела совсем. Одиннадцать лет я спрашивала себя: «Зачем он мне?» Мама уже давно перестала пытаться приучить меня к математике и географии, а для отца имело значение только мое здоровье и счастье. А что, по мнению отца, нужно для счастья семнадцатилетней девочки? У меня были красивые наряды, много бижутерии и сумочек, внимательная мама и непритязательный отец. И, к великой радости обоих, меня не тянуло во все тяжкие. В семье, однако, я отличалась несдержанностью, которую родители списывали на переходный возраст, уже, по моему мнению, растянувшийся на семнадцать лет.

Внутри меня всегда бушевал огонь, который горит и сейчас. Я чувствовала его жар, когда что-то противоречило ходу моих мыслей, – он волной подступал к горлу, обжигая желудок и гортань, но не всегда я могла дать ему выход. Точнее, вне дома я не могла дать ему выход никогда.

В младших классах школы мое имя претерпевало столько оскорбительных метаморфоз, что мне, наверное, следовало бы принять как неотъемлемую часть окружавшей меня человеческой глупости, но я воспринимала это как оскорбление, хотя не показывала и виду, что мне неприятно. А обидные стишки, что бросались мне в лицо, оставляли глубокие следы в моем сердце. Но я не отдавала себе отчета в этом, уже в обед я забывала сказанное утром, а на следующий день снова начиналась борьба. Я не отвечала на дерзости, я боялась подавлявшей меня массы маленьких сорванцов, которые казались мне опытнее и умнее меня, но все-таки не один только страх перед ними, но что-то внутри останавливало меня на открытые выпады. Позже я поняла: я боялась упасть в своих же собственных глазах.

В детстве я боялась учиться, я боялась сказать, что знаю, я боялась дать им даже намек на свое превосходство, опасаясь неминуемых последствий. О сколько всего я боялась! И вот я слыла глупой, обыкновенной, ленивой «богачкой», в их понимании этого слова. Воспитанность означала изгнание, молчаливость принималась за порок. А дома родители всегда считали, что я счастлива. Я не рассказывала им о своих бедах. Зачем?

Я выросла в достаточно обеспеченной семье. У моего отца, Корчагина Сергея Николаевича, был строительный бизнес в Санкт-Петербурге. Мы жили в большой квартире в центре Петербурга, окна которой выходили на широкий канал реки. Я училась в престижной гимназии, где, по мнению Министерства образования, давали исчерпывающие знания. Но министры не учли одного главного компонента образования молодежи – воспитания терпимости, что навела бы порядок в забитых сумбуром головах подростков.