Часть 1. Зарисовки в блокнотах

Укрощённые, как картошка

Янита зарисовывала в блокноте своё отражение в зеркале, когда открылась входная дверь, и в большую прихожую Беловых проник незнакомец. Бритоголовый. Девушка обернулась: из-за его плеча выглядывали ещё двое. Она выронила блокнот и, вмиг предугадывая их намерения, закричала. Тут же бритоголовый сделал шаг в сторону, пропуская тех двоих вперед. Не успел один из них закрыть Яните руками рот, как в прихожую выбежал отец. Он набросился на ближайшего верзилу и несколько раз ударил его, прежде чем на него накинулся и второй незнакомец. Белов пошатнулся, но будучи от природы крепким, смог удержаться на ногах и не упасть. Бритоголовый казался совершенно бесстрастным, безучастно наблюдал за возней в коридоре, и, когда Янита перевела на него взгляд, улыбнулся. Во рту не было ни одного зуба.

Отцу наносили один за одним удары, выбежавшую из кухни мать живо усмирили, на линолеуме появлялись новые капли крови.

– Белов, где наш автомат? – обратился к отцу бритоголовый.

По спине Яниты пробежали мурашки. Отец разжал слипшиеся губы и произнёс, что автомат в гараже. Беловых потащили на улицу, в прихожей остался только распластанный блокнот со следом берца на веснушчатом лице.

Семью затолкали в дурно пахнущий автозак, приказали молчать. До гаражей ехать было недалеко. Мать плакала и пыталась вытереть лицо мужа краем домашней футболки, отец обессиленно отмахивался. Вскоре двери машины открылись, Беловым скомандовали выходить. Родители живо выбрались наружу, а Яня оцепенела от ужаса.

– Ты чего застыла?! – взбесился бритоголовый и за волосы вытащил девушку из машины, она споткнулась, повалилась на землю.

Мать подбежала к дочери и помогла ей подняться.

Отец открыл гараж:

– Он там, под столом.

Пока один из мужчин обшаривал гараж, бритоголовый приказал Беловым встать на колени. Янита огляделась, с её места были видны только ровные ряды ржавых вместилищ, между которыми неуместно теснилось широкое небо.

Вскоре из гаража принесли автомат и протянули бритоголовому. Он оскалился и ударил отца:

– Думаешь, вам всё можно?

Двое других одобрительно ухнули. Они остервенело молотили Белова руками, ногами и прикладом автомата.

Оказалось, что, когда человека избивают, можно услышать разнообразные звуки: от глухих и хрустящих до отвратительно хлюпающих, безнадёжных, протяжных.

– Хватит! – истерично закричала Яня и вскочила на ноги.

Беззубый бросил на девушку леденящий взгляд.

– Сядь, руки за голову! – скомандовал он, наставив на неё автомат. Яня то ли отделилась от тела, то ли оглохла от ужаса. – Ты слышала, что я сказал?!

Девушка медленно опустилась землю и завела лишь одну руку.

– Я сказал обе руки! – бритоголовый сатанел.

– Она не может, – завыла мать. – У неё больная рука.

От искажённого страданием голоса стало совсем тошно. Яня взмолилась:

– Пожалуйста, помоги ему, я никогда больше ничего не попрошу. Но если нет…

Ощущение близости смерти повисло в воздухе. Лицо отца искажалось от боли и с каждой секундой всё более походило на тесто, на тёмно-бордовое тесто, сдобренное зубами. Но страшнее всего был его взгляд, он устремился в кровавую слякоть, словно смиряясь и ища что-то далекое, неуловимое, безвозвратно уходящее.

Понимали ли мужчины, что убивают, Янита не знала, но видела, как бритоголовый на мгновение распрямился и поддался вперёд, точно предвкушая.

Явилось воспоминание, как на похоронах любимой бабушки, когда Янита не могла справиться с горем, кто-то «милостивый» велел успокоиться, объясняя, что смерть естественна.

Смерть естественна.

Смерть естественна.

Только почему-то колотил озноб, и слёзы текли густо, как у ребёнка.

Марена

Мир рассыпался на цвета. Янита стояла на освещённой солнцем поляне. Голые ступни взбивали рыхлую землю, укрытую гибкими ветками. Нос щекотал запах хвои и мокрой паутины. Времени не существовало, оно замерло, вручало каждое мгновение, каждый шорох, каждый звук. Яня подняла руку, свет сочился сквозь пальцы. Кожа, усыпанная золотистыми волосками, стала прозрачной, словно воздух. Внутри трепетало. Свет был ничем иным, как настоящим чудом. Как по-другому объяснить то, что происходило с душой в этот момент уединения.

Девочка сделала шаг, время хрустнуло и ожило.

– Янита, – раздался голос между монотонными ударами.

Девочка подняла голову, силясь разглядеть сквозь туго скрученные ветви дятла.

– Янита, – вновь донеслось до неё собственное имя.

Девочка оглянулась, высмотрела среди травы рисунки и сарафан. Кинулась к ним, не раздавив по пути ни одной земляники.

– Что ты тут делала? – спросила бабушка, продираясь сквозь кусты на поляну.

В руках бабушки тяжелела корзина, плотно уложенные грибы блестели на солнце. Янита выхватила корзину, лес не свирепствовал, пропускал странников.

– Грелась, – сказала Яня смеясь.

– Правильно это. А я марену тебе нарвала на краски.

Девочка поцеловала ей руку и вложила в ладонь рисунок с ягодами.

Бабушка погладила девочку по спине и тихо, словно молясь, произнесла:

– Если летняя Янита, то это к любви, а та, что родится по осени, всю жизнь будет искать своё место. Янита весёлый ребёнок, но взрослый из неё выходит сырой – совсем не умеющий выражать эмоции. Вот идёт подросшая Янита по улице, а парень кричит ей: «Яня, Яня, я люблю тебя», тогда Яня резко обернётся, поднимет с земли пух и бросит его в парня. Нет, не жить Яните на земле. Только в бурлящем от огня лесу.

Дома, даже не умывшись, Яня кинулась к бабушкином рюкзаку, кроме марены, там лежали берёзовые листочки. Аккуратно переложила их в таз, залила водой и притопила. Поставила на огонь кастрюлю, стала аккуратно бросать туда вымоченные листья. Яня тогда ещё не разбирала, что такое граммы, лишь в точности воспроизводила рецепт, которому научила бабушка. Пока кипятились берёзовые листочки, Яня приготовила для жёлтой краски корни конского щавеля, очень уж ей хотелось воссоздать в рисунках свет, что был на поляне. Бабушка устроилась на полу, принялась чистить грибы. Аккуратно поддевала ножом плёнку на шляпке и ловким движением полностью снимала её.

– Бабуль, а марену-то как готовить? – спросила Янита.

– Прокипятишь, пустится коричневый, раствор из соды подрумянит, а с квасцами красно-оранжевый получишь.

– Коричневый, розовый, оранжевый, – повторила Яня, загибая пальцы. – Всё, запомнила.

За печкой отыскала ножницы, придвинула таз с мареной, резанула по стеблю, корневище отлетело в сторону. Лень было подниматься, легла набок и рукой попыталась подтянуть к себе корень.

– Что устроила?! Подымайся давай, – пробормотала бабушка.

Ворчливо поднялась сама, сунулась к плите, но когда убедилась, что Яня всё делает правильно, довольно улыбнулась.

– Вот тебе. Это «Древо жизни», – стянула с шеи и протянула внучке серебряный кулон на капроновой нитке.

В лучах солнца кулон блестел так ярко, что Янита боялась даже дотронуться, робея перед волшебными искрами.

Бабушка поведала о предназначении оберега. «Древо жизни» – символ единства, мост между мирами: мёртвых – Навь или Богов – Правь, через него духи общаются с живыми. Но Яня слушала вполуха, внимательно разглядывая оберег – непостижимый в своём изяществе.

Такими были счастливейшие дни её жизни.

Реклама

Неизвестная актриса держит в руках ноотропный напиток, она водит головой из стороны в сторону и приговаривает:

– Кажется, будто жизнь должна сложиться подобно хорошему роману – логично и понятно. Но это слишком художественно. Созревание по плану – завязка, развитие, кульминация, финал – невозможно. Мгновение может заключать тысячи развитий и кульминаций. А некое «я» выбирает для описания одну-единственную линию лишь потому, что обусловлено. А сколько в этой привычке ещё и придуманного? Ведь невозможно постичь всё!

Моё кульминация сейчас – это выдох, головная боль, страх, захватывающая книга и валяющийся на полу человек, корчащийся в экстазе. Мостиков на самом деле нет и никогда не существовало. Мостики придуманы для того, чтобы незнакомые друг другу люди были поняты. Но должна ли я упрощать задачу? В первую очередь для себя. Да, на начальном этапе плавное течение окажет добрую услугу, но ничто не сравнится с ощущением находки, когда ты расчленил сплав из эмоций.

Нельзя нарушать движение планет, даже если вокруг них космос. Опасно даже пробовать это.

Не для тебя!

Если ты дошёл до этой мысли, то уже ничего не боишься. Страшно оказаться неправым. Ведь чтобы на такое решиться, ты должен быть убеждён в существовании и верности той самой одинаковости, против которой всегда выступал, которую разрушал и высмеивал. Что правда? Та идея, которой ты стал одержим сейчас или ощущение последних лет? Вот тебе и вопросик, задачка, которые ты так презираешь. Ведь появившееся сомнение только в очередной раз доказывает, что ты не таинство, что ты не можешь оказаться прав. Ты всего лишь то, что люди обозвали «самкой». Аналог марионетки. В итоге заговоришься до того, что не сможешь объяснить даже простейшие вещи. Как будто механизмы в мозгу вышли из пазов и обратились лабиринтом, а ты в этом лабиринте маленький человечек, который тащит за собой буйвола.

Эти обозначенные мостики продолжают ритм. Не будь их, ты не смог бы представить, что следует за трам–пам. Но. Как только у тебя не получится разгадать, что дальше, именно в это мгновение осознаешь, какое множество элементов имеет право на существование. Привычки и ожидания сужают восприятие, делают мир примитивным. Да, все человеческие существа это любят, но вера в то, что общество оцивилизовывается, позволяет видеть приятные сны. С водоворотами и водопадами. Парам-пам.

Жизнь больше похожа на коллаж, поэтому отбрось все свои представления и фантазии о цельном романе. Вот девочка, вот дом, вот картина в руках.

Хотя сравнение с коллажем мне больше не нравится. Лучше пустить свет через витражи.

Так бы вам сказала любая в курятнике.

Самая рыжая из рыжих

С тех пор как Янита впервые сварила краску из марены, прошло восемь лет. Любимая бабушка уже умерла, но внучка и теперь верила, что краски, приготовленные вручную, оживляли картину, вели со зрителем нескончаемый диалог. Некогда выученные рецепты, словно молитва, хранились не в памяти, они залегли намного глубже, упрочились в самом существе.

Димитровград в те годы был удобрен и покрыт копотью. Нещадное солнце тянуло из жителей последние силы. Подобно собственной обожжённой коже, люди черствели и уплотнялись изнутри. Примиряли только расстояния: сто шагов под палящими лучами, чтобы оказаться в безопасном, надёжном месте – в убежище. Удобно и не хлопотно. К несчастью, не было углов, где хотелось бы задержаться: пыльные растрескавшиеся дороги, заваленные хламом квартиры, выжженные леса. Люди маялись от безденежья и тоски, не ждали ничего хорошего в будущем.

Янита не поддавалась общему унынию, поскольку пребывала в собственном мире особой восприимчивости и красок. Дар богаче, острее ощущать красоту крепчал в ней с рождения, но объяснить, что он из себя представлял, не получалось, не хватало слов. Ребёнком она верила, что все люди обладают такой же способностью, но вера быстро запнулась, потому что найти соратников так и не вышло. Лишь в книгах удалось обнаружить отсылки к её особенности, которая, как она узнала позже, называлась «Синдромом Стендаля».

Ровно перед тем, как раздался истошный крик матери, и Яня вбежала на кухню, она бережно складывала в рюкзак свои сокровища: завёрнутые в чистую тряпочку ножницы, складной ножик, намытые и высушенные полиэтиленовые пакеты, блокноты, уголь, карандаши, рисунки.

– Дочка, ты только посмотри, что он принёс! – воскликнула мать, когда Янита появилась в проёме двери.

Яня скривилась: мать называла её дочкой, только когда собиралась сказать или сделать что-то дурное. Эти материнские повадки, умелые извороты залягут в сознании девушки навсегда, и первым позывом на нежное обращение станет желание спрятаться и защититься.

Отец курил на балконе, время от времени проводя по рыжей голове огромной ладонью. Яня подобралась к столу, на нём лежала туго набитая холщовая сумка.

– Немедленно отойди! – крикнула мать.

– Не трогай, – вяло согласился отец.

Белов был человеком покладистым, поэтому часто уступал упрямой жене. Через окно, разделяющее балкон и кухню, Яня уловила виноватый взгляд отца. Она свела брови, мгновенно протянула руку и отодвинула край сумки. Лицо вспыхнуло от изумления, а сердце застучало с такой силой, словно выскочило из тела и повисло в воздухе, возле самого уха. Янита на секунду закрыла глаза, чтобы убедиться в реальности происходящего, набрала в лёгкие воздуха и на выдохе ещё раз взглянула на сумку. Около десяти чёрных гранат так буднично тёрлись друг о друга выпученными боками, будто это были мандарины в сетке.

– Зачем они нам? – вымолвила Яня.

– Твой отец всего боится, – мать махнула полотенцем, которое не выпускала из рук и которым, надо думать, до этого лупила мужа.

– Чего боится? Что происходит?

Пока мать раздумывала над ответом, Белов втиснулся на кухню и рывком взял сумку со стола. Мать от испуга взвизгнула. Отец, не мешкая, поднял сумку над головой и поставил её на антресоль в прихожей.

– Пусть пока побудет здесь, – заключил он.

Янита отошла на несколько шагов, как отходят от мольберта, чтобы воспринять всю картину целиком, и принялась наносить на невидимый холст мазки. Отец был красив – высокий, широкий, с греческим профилем – он крепко обнял пухлую жену, которая неустанно колотила его по спине. Белова была человеком азартным, не любила проигрывать, в любом конфликте последнее слово должно было оставаться за ней. И несмотря на то, что отец якшался с уголовниками, именно она в их семье властвовала, деспотично отстаивая мещанское мировоззрение. Отец же стал жертвой её манипуляций, но этого, кроме них троих, никто не знал. Быть может, именно поэтому, что Янита знала правду о тиранических наклонностях матери, но не разделяла её убеждений, их отношениям так и удалось сложиться.

Янита провела в воздухе невидимой кистью и поспешила покинуть ставшую интимной кухню.

– Ты куда это собралась? А ну, вернись! – крикнула ей вслед мать, но девушка успела выскочить из квартиры с рюкзаком в руке.

Неудивительно, что на фоне крупных художественных фантазий, занимающих Яню целиком и полностью, домашние события проходили мимо неё. Они не то чтобы её не касались, просто неуловимо ускользали, и только иногда, словно репейники, цепляли внимание на крохотные крючки, но и тогда вызывали в ней не больше, чем лёгкое недоумение. Оттого так сильно и потрясут девушку случившиеся в недалёком будущем необратимые жуткие события.

*

Солнце только принялось, но воздух уже налипал на кожу. Богдан попытался его стряхнуть, но лишь сильнее вспотел. Передвигаясь от тени деревьев к тени зданий, он, наконец, добрался до любимого из-за глухой тиши парка. Яня сидела на траве, прислонившись к дереву, вглядывалась в камыши, что росли у кромки воды, потирала ладонью высокий лоб.

Богдан медленно подкрался.

– В какой руке? – он прятал руки за спиной.

– В левой, – весело отозвалась Яня.

– Угадала!

Он показал ей маленький блокнот, на обложке красовался раздавленный инжир. Янита приняла блокнот и залилась смехом.

 
Янита БЕЛОВА 1990-2020
Зарисовки в блокноте с инжиром
Поступление: смоква (лат. Fícus cárica) хрустит мякотью в августе. Обнажает костистую свежесть. Может даровать обет молчания, если раздастся клич радости над красной непролазной глиной. Спеет и кидается в ноги девушкам, что бредят туманным светом, складывают из костей косы.
Тогда – хрустит мякотью в августе, обнажает.
 

Из-за травмы плеча, которая случилась в начальных классах, Яните пришлось бросить художественную школу. Любое движение поднявшейся руки отдавалось внутри ожогом, поэтому приходилось изощряться, укладывать альбом на диван рядом с собой и рисовать, шевеля только кистью. Родители были так сильно расстроены болезнью, что не придавали значения тому, что дочь теперь не могла стать художником. Мать дни напролёт заставляла разрабатывать руку, Яня согласно кивала, закрывалась в комнате, но вместо лечебной физкультуры рисовала. Девочка не понимала, что тем самым вредить себе. Точнее, её так захватывало рисование, что она не могла думать ни о чём другом. Мать хоть и переживала из-за того, что болезнь усугубляется, но была против хирургического вмешательства. Так недуг, от которого можно было излечиться, с годами крепчал. Для Яниты это означало полную смену планов: не стоило надеяться ни на академию художеств, ни на почётное место среди других творцов. Однако расстраивалась она недолго и вскоре, примирившись с новыми обстоятельствами, стала наслаждаться рисованием как никогда прежде. Ведь теперь не нужно уподобляться другим, быть как все, точнее, это физически стало невозможным. И в лёгкой печали, что её рисунки никогда не смогут иметь масштаба, Яня часто оставляла зарисовки в маленьких блокнотах.

Богдан обратился к рисункам, внимательно рассмотрел каждый их них, но ничего не почувствовал.

– Классно, – без энтузиазма сказал он.

Яня понуро кивнула, сокрушаясь, что главное вновь не проявилось. Не пробрало щекотание, что вздымалось снизу и пронизывало до костей, хватало за затылок и потрясывало, не открылись те неповторимые пути, которые ежедневно проходила она.

Девушка взялась за рюкзак и нашарила белое вафельное полотенце и хлопковый мешочек. Полотенце аккуратно расстелила на земле, высыпала на него свои богатства – сушёные травы. Уложив растения на положенные места, Яня принялась зарисовывать их в новый блокнот. Богдан, бросив под голову кофту, растянулся у её ног и снова принялся разглядывать рисунки.

– Ты так часто изображаешь лист крапивы, – вслух произнёс он, когда ему в третий раз попались непохожие между собой рисунки с крапивой.

– Потому что изумруд искрится в этих гребнях, – засмеялась Яня.

Он неопределённо вскинул брови, повёл острым носом и отложил рисунки в сторону. Наблюдал, как Яня старательно придавала объёмы, штриховала, копировала потемневшие на листочке области, пятна в виде кратеров, побуревшие изломы, скрученные края. В напряжённом возбуждении непроизвольно хмурила брови или открывала рот. Его поражала настойчивость, с которой она рисовала, несмотря на то, что правая рука практически не двигалась, она раз за разом бралась за непосильную, казалось бы, работу. Он часто рассматривал её преисполненные нервной красотой кисти, при довольно невысоком росте они выглядели чересчур крупными и жилистыми. Богдан восхищался Яней, поскольку никогда не встречал человека, находившегося в такой гармонии со своим внутренним голосом.