Глава 1

Сначала было больно, а потом стало страшно…

Рита. Мама назвала меня Маргаритой в надежде на то, что окружающие будут величать её дочь королевским именем Марго. Но никогда и никто, кроме мамы, меня так не называл. Всегда и для всех я была просто Риткой. Когда кто-то малознакомый случайно называл меня Маргаритой, я терялась, это было не моё имя, а имя какой-то чужой неизвестной мне девочки. Я Рита. Симпатичная, надеюсь. В меру взбалмошная, в меру непослушная, в меру хорошистка. По крайней мере, я была такой до недавнего времени.

Потасова Маргарита Фёдоровна. Теперь это имя написано на памятнике, который украшает мою могилу, то есть то место, где покоятся в ожидании воскресения мои мёртвые косточки.

***

– Рит, ну, Рита! – умоляюще, как ей казалось, простонала Лена. – Пойдём со мной, ну, пожааааалуйста.

– Да нет же! Как ты себе это представляешь? Тебя парень позвал на свидание, а не меня. Не пойду я, глупо это.

– Я боюсь одна идти.

– Дура ты, Ленка. Вот если бы меня Марк на свидание позвал, я бы точно не боялась, а ты, как маленькая, ей-богу.

– Я и есть маленькая, – скривила Ленка лицо и показала мне язык.

– Ты на два месяца старше меня, – возмутилась я.

– Не пойдёшь, значит? – сделала последнюю попытку Ленка.

– Не пойду, – подтвердила я.

Ленка – дура. Два месяца вовсю старалась привлечь к себе внимание новенького Сашки, а когда он её пригласил на свидание, сразу на попятный, «в кусты», меня с собой попыталась зазвать. А нужна я ему там была, на свидании с Ленкой? Офигел бы он от такой наглости, и глупости, и не уместности и сбежал. А ещё Ленку дурой бы назвал. И правильно бы сделал, дура она и есть, хоть и подруга мне. Мы с ней с первого класса вместе были. Ссорились, конечно, не без этого. Но наши ссоры – это всегда моя вина, а примирения – Ленкина. Я была очень обидчива, очень. В своё оправдание могу сказать, что по мере сил я старалась бороться с этим нехорошим качеством, потому что обижаться – это величайшая глупость, а я не хотела слыть глупой, но всё равно обижалась часто.

Ленке нравился Сашка. Сашке нравилась Ленка. А Ритке нравился Марк. А вот Марку Ритка не нравилась. Во-первых, он был старше меня на два года и считал меня мааааленькой. Во-вторых, у него была краля, стерва в овечьем тулупе, так мы её с Ленкой прозвали. Стерва красивая. Ей восемнадцать, как и Марку. Он ей шарики на День рождения надувал гелием в магазине, где я подрабатывала по выходным, подлец. Улыбнулся мне тогда своей белозубой улыбкой как соседке, мы в одном подъезде жили. Я его с четырнадцати лет между прочим любила, да ему без разницы было, «привет», да и всё. Обидно. Хоть и глупо. Глупо и обидно. В этих двух словах я была вся – глупая и обидчивая. Теперь-то я это понимаю. Теперь я многое понимаю. Но ведь теперь поздно…

Ничего путного из этого свидания, естественно, не вышло. Почему естественно? Из-за Ленкиного настроя, конечно. Это во всех делах так: как настроишься – так и пойдёт. Она видите ли, не знала о чём с ним наедине разговаривать. Как водится, с погоды начала. Он весь из себя такой скромный, она вся такая застенчивая, выводы из этого легко можно сделать. Хорошо, что я от природы не была застенчива. Не представляю, как бы я жила, будучи стеснительной. Мне мой темперамент нравился. Я вообще редко тосковала и со всеми находила общий язык, это как-то само собой получалось, я не старалась даже, значит, всё от природы, моей заслуги в этом не было, но я всё равно радовалась, что такая. Вот только от обидчивости мне очень хотелось избавиться. Что странно – на "просто знакомых" я не обижалась вовсе, а на близких часто: на маму, на папу, на сестру, на Ленку. Не могла себя понять в этом вопросе совершенно, может быть, гормональное что-то, а в гормонах я совсем не разбиралась.

А Ленка плакала, говорила, что жизнь кончена, она теперь замуж никогда не выйдет. По моему мнению, рано ей о таких вещах было думать, хоть она и старше меня на два месяца. Какой-то она ребёнок неразумный, беда с ней.

На меня вон Марк вообще не глядел, как на женщину, я имею в виду. Я ведь не плакала, а надеялась. Подкарауливала его в подъезде, когда он с учёбы шёл, якобы случайные встречи подстраивала. Разговаривала, с человеком надо разговаривать. Хотя с близким и молчать приятно. Но ведь это только с близким не возникает ощущения неловкости при молчании. А Марк тогда мне ещё не был близким. Правда, разговоры у нас в основном «привет», да «как дела?» Но каждый раз подлиннее, хоть на предложение, да подлиннее. Вода камень точит, а курочка, как известно, по зёрнышку клюёт, успокаивала я себя.

Глава 2

Тогда я снова обиделась на Ленку. В нашей школе есть такой предмет как МХК, мировая художественная культура расшифровывается. Тот урок, после которого произошла ссора, был посвящён Сороке, Григорию Васильевичу. Меня потрясла его трагическая судьба и картины, от которых так и веяло умиротворённостью. Разве крепостной мог писать такие картины? Такие добрые, настоящие? Разве крепостной не должен быть обижен на весь свет?

Я сказала Ленке, что в будущем, не знаю в каком, но желательно обозримом, либо сниму о нём фильм, либо напишу книгу, либо что-нибудь в этом духе, чтобы все почувствовали то, что почувствовала я там, на уроке. Ленка сказала, что ничего особенного в Сороке нет. Он не единственный крепостной художник, известный истории. И, вообще, о Сороке мало кто знает, как о художнике. Тут мы поспорили. Я специально вышла на улицу, в одном платье в 28 градусов мороза, чтобы удостовериться в своей правоте и опровергнуть слова Ленки. Но права оказалась она. Трое из троих прохожих ни о каком Сороке слышать ничего не слышали. Ленка торжествовала, она сказала, что я и сама через неделю о нём забуду, так что не надо корчить из себя невесть кого, радетельницу за судьбы крепостных талантов, а я опять почувствовала, как волна гневной обиды поднимается во мне, беря свои силы где-то в солнечном сплетении и доходя до горла, застревает там твёрдым комком.

На следующий день я в интернете читала психологические статьи о природе обидчивости. Много интересного откопала, так увлеклась, что хотела позвонить Ленке и поделиться с ней, но вовремя вспомнила, что мы в ссоре. Хотя обида прошла почти сразу, мириться с Ленкой я не спешила. Она тоже молчала весь школьный день. Я вполне себе хорошо общалась с другими девочками, да и с мальчиками тоже. А вот Ленка была одна, нет, я не злорадствовала, я её жалела, надеялась, что подойдёт, но она не подошла.

«Причина скрыта в воспитании, если ребёнку потакать во всех его капризах, поощрять его неправильное восприятие видения мира, то и во взрослой жизни ему будет очень некомфортно, потому что придётся сталкиваться с жизненными ситуациями, на которые его близкое окружение повлиять будет уже не в силах. В итоге формируется личность с низкой самооценкой, неспособная противостоять трудностям и предпринимать попытки к их преодолению, часто впадающая в депрессивное состояние, во время которого будет обвинять в своих бедах весь мир, в результате психика зациклится на обиде к окружающим, что может стать причиной неврозов.» Это я не сама придумала. Это я дословно цитирую прочитанную статью из интернета. Не помню сейчас, на каком мудром сайте я это отыскала. Но я не была такой! Не была! У меня не было низкой самооценки, я не впадала в депрессии, я не… ребёнок, в конце-то концов. Я была почти взрослой женщиной. Ленки мне всё-таки не хватало. Почему она не подошла, как обычно? Гордость у неё. А у меня? И у меня была гордость. Но я старалась, статьи всякие вот читала. И я побежала за телефоном.

***

Сначала мы долго разговаривали по телефону, потом Ленка прибежала ко мне домой, я открыла дверь, и мы обе молча смотрели друг на друга и плакали. Я любила Ленку, я любила её сильно, даже, наверное, сильнее самой себя или по крайней мере также сильно, как себя. А свою семью я любила ещё сильнее, хотя куда уж тут было сильнее? Я обижалась не из-за капризов пустых, а из-за эгоизма, который тем не менее проистекал из любви. Мне почему-то казалось, что близкие любят меня гораздо меньше, чем я их. А я хотела, чтобы меня любили также сильно, мне было необходимо, чтобы они без меня просто шагу ступить не могли, а моё мнение о чём-либо было для них авторитетным. Это мне Ленка объяснила. Та самая Ленка, которую я знала с первого класса, та, которая дура, которая не представляет, о чём разговаривать с парнем на первом свидании. И когда это она успела поумнеть?

А потом мы разработали план, ибо с меня уже хватит, решила я. Сколько можно было бродить вокруг да около. Надо уже было брать. Кого? Ну Марка, конечно, кого же ещё. Хотя «разработали» это слишком, план мы банально слямзили из этих глупых сериалов. Сериалы, может, и глупые, а план вполне показался нам подходящим. Какой же тупой эгоисткой я тогда была. Разве можно так бесцеремонно влезать в чужую жизнь и душу своими грязными лапищами?

– Нужен другой мужик, – категорично заявила Ленка, забравшись с ногами на мой диванчик.

– Она не посмотрит на другого, когда есть Марк, – не согласилась я. – Я бы точно не посмотрела.

– А мы такого найдём, на которого посмотрит, – возразила оптимистично Ленка, забрасывая в рот сухарик.

– И где мы его найдём? – хмыкнула я. – А если и найдём, то почему бы тебе такого замечательного парня себе не оставить?

– Мы попросим Танькиного брата! – гордясь собой, выложила Ленка.

– А он так и согласится, – в тон ей ответила я. Танька тоже как бы наша подруга, живёт в одном дворе с Ленкой. Она красивая, а её брат ещё красивее. Ему девятнадцать, какое-то время назад Ленка по нему страдала, да не нравилась она ему. Никаких девушек в его окружении не наблюдалось, видимо, поэтому Ленка и решила сбить стерву с пути истинного с его помощью.

– Он точно не согласится, – завертела я головой отрицательно. – Он красивый, конечно, но… нет, нам его нипочём не уговорить.

– Нам нет, а Таньке да.

– И Таньке нет, – не согласилась я.

– Танька его заставит, – усмехнулась Ленка недобро. – Она про него кое-что знает.

– Он покуривает что ли? Так ему девятнадцать, не думаю, что родителей это шибко удивит.

– Не, не покуривает, – округлила страшно глаза моя подружка. – Он совсем недавно стал… папочкой.

– Чтоооо? – в этом месте я почувствовала, как мои глаза от удивления практически выпадают из орбит. – Митька стал папочкой. Боже мой! Да быть этого не может!

– Ещё как может. И не заниматься он к друзьям уходит, а работать. Ра-бо-тать. Ребятёнка-то содержать надо. Хотя… в этом смысле он, конечно, молодец. Не бросил.

– А ты откуда всё это знаешь? – прищурилась я, по счастью, глаза всё-таки остались на своём месте.

– Танька мне ещё месяц назад рассказала по секрету.

– И ты молчала, – я снова почувствовала обиду. Знала и молчала. "Ну как же так?"– распереживалась я." У них есть от меня секреты. Неужели Танька ей ближе, чем я?" Все мои мысли разом тут же отразились на моём лице.

– Ты снова обиделась? – без обиняков спросила Ленка.

– Нет, – проглотив комок, ответила я.

– Хорошо, исправляешься на глазах, – улыбнулась подруга кончиками губ, пристально посмотрев в мои глаза.

– Хорошо, – подтвердила я и тоже постаралась улыбнуться, кривоватая вышла улыбка, губы дрожали, я чувствовала их дрожь. – Что там с Митькой?

– У него есть ребёнок. У него и у некой Марины. А Марине между прочим семнадцать не так давно стукнуло. Не так давно. То есть, когда она забеременела от твоего "подзащитного," то явно была несовершеннолетней.

– Это неправда! – я снова горячо кинулась защищать Митьку. – Не мог он так поступить с девушкой. И как случилось, что родители не знают, а Танька узнала? Дура твоя Танька, и ты дура, раз ей поверила.

– Сейчас я, кажется, обижусь, – надула и без того пухлые губы подружка.

– Не верю я, не верю, хоть убей меня не верю, – я встала ногами на диван и запрыгала. – В жизни большей бредятины не слышала. Не такой Митя, не такой.

– Ой, а тебе-то откуда знать, такой он, не такой…

– Вот и знаю, знаю, знаю, – упрямо защищала я Митю.

Я и правда знала. Этот ребёнок, если он вообще не является плодом воображения этой полоумной Таньки не мог быть Митькиным. Это ребёнок кого-то другого. И если Митьке нужно, чтобы Танька считала иначе, значит, пусть она так и считает.

– Ну даже если и Митькин, – сказала я, растягивая слова. – Мы не уподобимся Таньке, мы не прибегнем к жалкому шантажу. Мы выше этого.

– Ага, выше, а низкие планы всё-таки строим, – съехидничала Ленка.

– Это не низкие планы, мы… проверяем стерву. Если она любит моего Марка, я… смиренно отойду в сторону, склоняя голову перед истинной любовью, – торжественно провозгласила я.

– Но где мы возьмём рокового мужчину? Я на Митьку рассчитывала, когда предложила.

– Мы Макса попросим. Ему уже семнадцать, выглядит он старше, характер у него препротивный, думаю, он согласиться нам помочь, хотя бы из желания сделать «каку» окружающим.

– О да. Думаю, твоя идея лучше, – согласилась Ленка. Хоть от Митьки отступилась, слава Богу. Что же это всё-таки за ребёнок?

***