КАРТА

ЧАСТЬ 4 ДОМА И В ГОСТЯХ

И вижу я: конец уж недалек,

Нарушен мертвый сон тысячелетий,

И завершен подсчет грядущих дней,

Поглотит мир безжалостная бездна,

И чаша бытия опорожнится.

Неизвестный поэт, написано в Хореме

Для разговора о туманных вещах лучше всего подходят туманные слова

ГЛАВА 1 Дома. Разговоры за обедом

Лоретто

Сэнни

Хеймир с Эгертом уехали по торговым делам в Виттерлаг. «По торговым делам» в данном случае значило – чтобы привезти и спрятать на складах у Лоретто доставленное ранее из Шуоры огнестрельное оружие. Хеймир это не особо скрывал. В некоторых вещах он был на редкость откровенен, однако на вопрос «Зачем?» отвечал «На всякий случай», хотя все всё и так понимали.

Илинора, которая раньше могла днями пропадать в своей студии – чертить, делать карандашные наброски и рисунки – почти забросила прежние занятия. Она объясняла это тем, что в преддверии Конца света сменила приоритеты, пустилась во все тяжкие и погрязла в развлечениях. Она нянькалась с мальчиками, посещала музыкальные и поэтические вечера, художественные выставки, театральные представления, непременно таская с собой Сэнни, или Джионну, или Кенлара Бьоргстрома.

С Кенларом Бьоргстромом Илинора вообще очень много общалась. Тот фактически поселился у них дома, часто оставаясь и на ночь. Они вдвоем допоздна засиживались в гостиной, пристроившись в обнимку на диване, пили вино, о чем-то разговаривали. Со стороны их отношения выглядели совершенно неподобающими и неприличными, слишком близкими. Взять друг друга за руку, положить ладонь на плечо, прижаться, обнять, чуть не повиснув на шее – было для них абсолютно естественным. Хорошо хоть, они вели себя так не на людях, а дома! Джионну подобные манеры не смущали, а Сэнни не знала, как всё это расценивать, и набиралась духу прямо спросить Илинору. Она так и не спросила, но Илинора, однажды смерив ее долгим пронзающим насквозь взглядом и заставив покраснеть с макушки до пяток, сказала сама:

– Адская Бездна, Сэнни! Мы с Кенларом не любовники и никогда ими не были. Мы друзья. Больше, чем друзья. Больше, чем брат с сестрой. И мне нет никакого дела до того, насколько непристойными наши с ним отношения может счесть лиорентийская общественная мораль. По крайней мере, у себя дома я буду вести себя так, как мне хочется, не оглядываясь на извращенные правила и на сплетни.

– Я… – промямлила Сэнни.

– У тебя на лице всё написано. Все твои вопросы, которые ты, по-видимому, считаешь умными, но которые таковыми вовсе не являются. Как тебе вообще могло взбрести подобное в голову?

«Потому что ты сама сказала, что тебе нет дела до общественной морали, – подумала Сэнни. – Потому что у тебя свои границы допустимого, и ты не скрываешь, что любовники в них вполне вписываются».

Вслух Сэнни не осмелилась такое произнести и надеялась, что лицо её не отобразило ничего предосудительного. Илинора еще раз оглядела её, усмехнулась и всё же сменила гнев на милость.

– Считай, что тебе повезло, и я не слишком обиделась на твои незаданные вопросы, невысказанные мысли, чрезмерное любопытство и глупые фантазии, которые ты себе вообразила.

Кенлар Бьоргстром каждый день своим поведением напоминал Сэнни о том, что он не совсем замороженная ледяная глыба. Он улыбался Илиноре и Джионне, пусть и дергал при этом ртом, целовал и обнимал их, смеялся и шутил, возился с Джарном и Эйсмаром. Сэнни привыкла к его присутствию, но всё равно чувствовала себя неловко и зажато, ей хотелось пореже попадаться ему на глаза. Да и сам он не жаждал с ней вести беседы, так что здесь всё было обоюдно. Они оба чувствовали неловкость. В конце концов, Сэнни решила, что бояться Кенлара Бьоргстрома глупо. После долгих внутренних самоувещеваний она заставила себя посмотреть ему в глаза – светло-серые, морозные, с льдистой поволокой. Она заговорила с ним, с трудом выталкивая из себя слова и отчаянно краснея:

– Я должна вас поблагодарить. Я обязана вам жизнью.

– Спустя четыре года – очень своевременно… – В его голосе звучало холодное удивление.

Сэнни зарделась еще больше.

– Простите, что… не сделала этого раньше.

– Прощаю. – Он привычно дернул половиной рта, посмотрел на нее выжидательно. Наверное, даже и забавлялся внутри себя. – Однако ты несколько преувеличиваешь мои заслуги.

– Возможно. Тем более, как мне видится, вы поступили так не ради меня.

– Я поступил так ради себя, в первую очередь.

– Вы же очень не хотели, я правильно понимаю?

И зачем вот она со своим дотошным желанием добраться до самой сути? Надо было остановиться, не задавать последние вопросы. Он все еще смотрел на нее, с непонятным выражением. Сэнни бы сказала – очень прохладно, но не промораживающе и не промозгло.

Какие чувства он к ней испытывает? А она к нему какие?

На счастье Сэнни – она ведь, действительно, была этому рада – за спиной Кенлара появилась Илинора и остановилась в паре шагов, слушая их милую беседу.

– Не совсем так, скажем, – ответил Кенлар Бьоргстром, оглядываясь за плечо. – Я с самого начала знал прекрасно, что мне не позволят… ничего с тобой сделать, невзирая на любые возможные последствия, даже если бы мы реально стояли на грани войны. Но мне очень не хотелось влезать – всё это мешало моим планам. И я злился, что, несмотря на мое совершенное нежелание, мне придется разгребать… то, что вы с Юстом наворотили. Придется ломать голову, чем поступиться и как выкрутиться из сложившийся ситуации с наименьшими потерями.

– Что значит – «не позволят»?

– Значит, что моим отношениям с людьми, которых я люблю, пришел бы конец. А эти отношения для меня гораздо дороже моей жизни, не говоря уже о потерянном месте в Совете Двенадцати.

– Кенлар не до конца откровенен, Сэнни, – вмешалась в их беседу Илинора. – Он просто выпендривается. Прекрасно знал с самого начала – это точно. Знал, что, сделай он то, чем грозился, мы не порвем с ним, а убьем его!

– Я не грозился, – возразил Кенлар. – Это вы меня в этом обвиняли.

– Не выворачивайся! Ты нес ту еще чушь!

– Я просто злился!

– Ты повторяешься. – Илинора фыркнула и продолжила, обращаясь к Сэнни: – Так вот, Сэнни, для Кенлара ты не самоценна, это правда. Ты – досадная помеха, привходящий фактор, с которым невозможно не считаться – независимо от его желания. Человек, который дорог тем, кто дорог ему. И тут, как мне кажется, эти… чувства вполне взаимны.

Поддев таким образом сразу обоих, она взяла Кенлара Бьоргстрома под руку и увела с собой. Он не сопротивлялся. Как и Хеймир, он привык Илинору слушаться и выполнять ее указания. В повседневных вещах – делала для себя оговорку Сэнни. И со стороны выглядело, что, несмотря на всю близость их отношений, он Илинору побаивался. Нет, не то слово, как и в случае «помыкать». Сэнни не верила, что Кенлар Бьоргстром может всерьез бояться кого-то и позволить кому-то собой помыкать. В общем, разобраться во всех этих нюансах было сложно.

Джионна большую часть времени проводила у своих пациенток или в анатомическом театре. У нее приоритеты из-за надвигавшегося Конца света не сместились. Домой она приходила усталая, и это её, по-видимому, устраивало. После отъезда Ингара и Эга Сэнни редко видела ее в хорошем настроении – и только тогда, когда Джионна занималась с племянниками.

Несколько раз Сэнни сама просила Джионну взять ее с собой. В анатомии Сэнни разбиралась – у нее был достаточный опыт, о котором ей хотелось забыть, но никак не удавалось. Она решила, что пусть от этого опыта выйдет хоть какая-нибудь польза.

Получилось так, что они с Джионной довольно много общались, и вполне по-дружески. Как и Ингар, Джионна отличалась прямолинейностью и предпочитала идти к цели кратчайшим путем. Однако, когда ей требовалось, она могла прибегнуть к каким угодно финтам и ухищрениям, проявить чудеса красноречия или актерского мастерства, разыграть любую сцену. И хотя её, вроде как, ничуть не заботило производимое ею на других впечатление, с малознакомыми и посторонними людьми она была обычно любезной, вежливой и обходительной. Сэнни такого обращения не удостаивалась. Для неё Джионна ни считала нужным никого из себя изображать – какая есть, такая есть. Это роднило её с Илинорой.

Как-то Джионна в очередной раз проехалась по Ингару. Она это регулярно проделывала, потому что её раздражало, что она по нему скучает. И Сэнни тогда заявила, что та, мол, не ценит своего мужа по достоинству. Джионна долго смотрела на нее, успев пробуравить здоровенную дырку, и Сэнни прямо-таки ощущала, как она что-то просчитывает и прикидывает в уме.

– То есть, по-твоему, я недостаточно ценю Ингара? – уточнила Джионна.

– Он тебе слишком просто достался, – объяснила Сэнни так, как она видела ситуацию. – Ты не приложила к этому никаких усилий, насколько я понимаю. И никаких усилий даже, чтобы его удержать. Как известно, люди не склонны дорожить тем, что достается им без труда.

Джионна изломила брови и язвительно повторила:

– Без труда? Да он мне не просто достался – он меня просто достал! Я, напротив, прилагала усилия, чтобы послать его куда подальше! Но он же прилип так, что не отодрать!

А потом Джионна взяла и, вроде бы, ни с того ни с сего рассказала Сэнни об Альгисе. Подробнее, чем Илинора.

– Брат Ингара с раннего детства любил мучить животных. Начал с того, что давил насекомых и червяков. И никто кроме меня не видел – точнее, не хотел замечать. Он еще так невинно смотрел – ой, я случайно раздавил бедного жучка… – Джионна скривилась, и на лице ее проступило отвращение. – А я знала, что он наслаждается – муками и смертью. Я ненавидела его, но скрывала это и стыдилась, считая, что не имею право, раз никто… Но Юст – он чувствовал то же, что и я.

Потом Джионна рассказала об эпизоде с выпотрошенной кошкой, о Юсте, избившим Альгиса, и об Ингаре, который за это приложил Юста головой об стену. Такого Сэнни всё-таки не ожидала. От Ингара не ожидала. А они, выходят, все его простили.

– Думаешь, почему никто из нас не упоминал Альгиса? Из-за Ингара, конечно. Ты сама видела, что с ним сделалось, стоило мне произнести только пару слов – он просто потерял все берега. Да и сейчас, когда его нет дома, я не хотела тебе говорить – уже по другим причинам. Тем более, что мой муж тебе нравится.

– Я понимаю, – сказала Сэнни.

– Не разочаровывайся в нем, пожалуйста, Сэнни. Ни к чему. Им овладел страх – страх перед правдой. Из-за страха за свой мирок, за комфортное существование своего неповторимого «я» люди совершают самые ужасные поступки. И это еще не худший вариант, когда они просто слепнут, отказываясь видеть то, что не согласуется с их представлениями и желаниями.

– Я понимаю, – снова сказала Сэнни.

– Ингар до сих пор так живет – в страхе перед правдой о своем брате, – печально добавила Джионна. – Это на войне он не трус, а жизнь – она не так очевидна, как война. Так что он мне не просто достался – а сложно. – Джионна заставила себя улыбнуться. – Мне было сложно – простить, принять, смириться с тем, что я не могу изменить. Выбрать. И в наши с ним отношения я вложила много усилий.

Сэнни подумала, что, в отличие от Ингара, Джионна не нуждалась в самооправдании и самообмане. Слишком дешево для нее. И все же для некоторых людей, возможно, самообман необходим – когда он становится средством самосохранения.

Однако не могло такого быть, чтобы Джионна разоткровенничалась просто так. Сэнни ждала продолжения, но не дотерпела и спросила сама:

– Тебя… раздражает, что ты его любишь?

В глазах Джионны полыхнули уголья, будто в тлеющем костре от порыва ветра.

– Меня раздражает, что без него жизнь была бы гораздо проще, – сказала она. – И еще не нравится, что я за него боюсь. Никогда раньше я даже близко так не боялась… Наверное, отвыкла за шесть лет, поверила, что по-другому будет всегда. Ты… на глазах наглеешь, и мужа моего тогда неплохо уделала… – Джионна окинула Сэнни задумчивым взглядом и неожиданно сказала: – А с мамой и Кенларом – смогла бы?

– Что смогла бы? – покраснев, выговорила Сэнни.

– Уделать и их. Им пойдет на пользу. Взгляд у тебя подходящий получается – такой, непрошибаемо уверенный, с осознанием собственного превосходства.

– Какого превосходства? – промямлила Сэнни.

– Ну, тебе виднее, в чем ты ощущаешь свое превосходство, – язвительно заметила Джионна. – В знаниях, в интеллекте, а, может быть, и в жизненном опыте?

Сэнни почувствовала себя дурой и пришлось срочно, на ходу, производить переоценку Джионны. Очевидно ведь, что промахнулась и недооценила её.

– Я, может, предпочла бы другого, более подходящего мужа, – продолжила между тем Джионна. – Не такого тупого упрямого осла…

Сэнни сначала даже подумала, что та пытается убедить себя, что уехал – и бездна с ним…

– И отчего же не предпочла?

– Оттого что отчего-то не встретила. – Джионна пожала плечами. – Наверное, плохо искала. Но от такого, как отец, не отказалась бы. И от такого, как Юст, даже несмотря на все его… недостатки.

Какой толстый намек.

Ради любимого брата Джионна готова была вывернуть себя наизнанку, признаться в чем угодно. И этот разговор, вроде бы не имевший к Юсту никакого отношения, умудрилась-таки привести к нему.

– Даже если бы… такой, как Юст, изменял тебе направо и налево? Извини, я не очень верю.

– Сэнни, как ты можешь судить – «направо и налево» или нет? Вы с ним не жили толком вместе! И неизвестно еще, что будет, когда он вернется.

– Вот именно! Поэтому я не вижу, что здесь можно обсуждать, – отрезала Сэнни.

Ей захотелось закончить разговор и уйти. Куда-нибудь.

– Я только прошу – не посылай его сразу куда подальше. Он, конечно, не обидчивый, но все же.

– Как я могу хоть куда-то послать человека, который спас мне жизнь?

– Ты любишь его?

Сэнни сглотнула, заставила свой голос звучать спокойно:

– Проблема не в моих чувствах, Джионна.

Зачем вот задавать вопрос, на который знаешь ответ?

– В любом случае, я не собираюсь продолжать с ним отношения.

– Гордая, да, – вздохнула Джионна.

– Ты на моем месте не была, – сказала Сэнни. – И почему это тебя так заботит? Я же тебе никогда не нравилась – в качестве твоей невестки уж точно.

– Сама голову ломаю! Тоже, наверное, привыкла за четыре года. Лучше уж ты, чем кто-то еще, или вообще никто.

– Я польщена.

– Не строй из себя, Сэнни… Ты прекрасно всё понимаешь. Ты член нашей семьи. Отец в тебе души не чает. Да и мама….

– Тоже не чает во мне души?

Джионна прикрыла ладонью рот, сдерживая невольно вырвавшийся смешок.

– Но ты не возражаешь – быть членом нашей семьи?

– Нет, мне это очень нравится, – сказала Сэнни. – И я согласна, что это осложняет общую ситуацию.

Она вздохнула: эта тема безнадежна и может завести только в тупик.

– А с Юстом… вы переписывались за моей спиной? Я не сомневаюсь нисколько, что знаю далеко не все ваши семейные коды.

– Он сам написал, – нехотя признала Джионна.

– О чем?

– О ком. О тебе.

Их спрашивал. Не ее.

– И что?

– И ничего! Ты думаешь, он имеет обыкновение ставить кого-нибудь в известность о своих планах? – Джионна недовольно вздернула брови. – Не припомню такого. Вот вылить ушат холодной воды на голову, в каком угодно смысле – это запросто. И все же я считаю, что вам… нужно еще раз попробовать.

Впору было рассмеяться от такого предложения!

– Как?

– Не делай ход первой. Никакой.

По-видимому, это означало: «На самом деле, все зависит от Юста, а не от тебя. Ты можешь только все испортить из-за своего упрямства».

Конечно, Джионна желала ей добра. Пусть их отношения не отличались большой сердечностью и душевностью, и Сэнни никогда даже не называла Джионну сокращенным именем, сказать про неё хоть одно плохое слово она не могла: Джионна была морально безупречной.

Более сдержанная и рассудительная, такая… прохладно-пресная – но не сама по себе, а по сравнению с родителями или братом. То есть, прохладная – после кипятка, пресная – после острых переперченных блюд, от которых жжет горло.

– О чем ты так задумалась? – спросила Джионна весьма насмешливо.

Сэнни опомнилась. Сообразила, что Джионна, наверное, тоже способна читать по лицу её мысли, и смутилась. Надо бы… поделиться в ответ – отплатить за откровенность. Задать вопрос, над которым Сэнни размышляла, а Джионна, скорее всего, нет, потому что не имела для того достаточного количества данных.

– Ты никогда не пыталась понять, почему у тебя и Ингара нет способностей к магии, а у Юста и этого Альгиса есть?

Джионна повелась, в смысле, заинтересовалась.

– Ты хочешь сказать, что это не случайность?

Сэнни неопределенно пожала плечами: «Решай, мол, сама» – и стала рассказывать:

– В Шуоре над Укрощенными – и детьми, и взрослыми – ставят разнообразные… эксперименты, ведут записи про каждого: кто отец и мать, откуда родом. Шуорцы вообще очень дотошны и любят записывать всё до мелочей. Конечно, Укрощенным не разрешено заводить семьи, большинство юношей… подвергают операциям, но некоторых оставляют для опытов и… разведения.

– Ты говорила про это, я помню, – кивнула Джионна. – Это омерзительно.

Сэнни, действительно, рассказывала об этом, как и об особенностях посвящения в Жрицы Солнца и о постельных нравах императора.

– Извини, я повторяюсь. Суть в том, что, согласно записям, подавляющее большинство детей с магическими способностями – вторые по счету. У многих матери умерли при родах, и все их старшие братья и сестры способностями не обладали. Первенцы же наследовали магические способности, только если таковые были у обоих родителей сразу. А прочие дети рождались больными и неполноценными. Их матери, как правило, умирали, и они тоже – или сами, или их отправляли на алтарь, если время подходило для жертвоприношения.

Этого ведь достаточно для определенных выводов, точнее, для того чтобы убедиться в существовании некой закономерности? Джионна внимательно слушала, не сводя с Сэнни взгляда. Сэнни решилась и закончила:

– Если бы у вас с Ингаром был второй ребенок, он, скорее всего, родился бы магом.

Джионна резко побледнела, и Сэнни поняла, что лучше не спрашивать. Не сейчас. Не о самой Джионне. Однако…

– Юст говорил, – осторожно начала Сэнни, – что у вас был младший брат.

– Да, – отстраненно отозвалась Джионна. – Как ты и сказала – он родился больным и прожил недолго. Ты знаешь, почему так происходит, Сэнни?