Бегство, зимовье, путь, деревня, выбор, новая жизнь.

Ветер гнал по степи сухую полынь, хлестал по лицу, рвал подол длинной рубахи. Любава, согнувшись, бежала вдоль оврага, прижимая к груди узелок с хлебом и иконкой Богородицы. За спиной слышался топот копыт, хриплые крики: «Держи её! Не уйдёт!»

Она не оглянулась. Знала: если поймают — обратно в скит, под власть старца Ефрема, где за малейший проступок плетью бьют, а за непокорность в погребе на хлеб и воду сажают.

Любава, бежала, пока ноги не подкосились. Упала у старого дуба, задыхаясь. Вдалеке, за холмами, дымились избы — значит, деревня. Но идти туда опасно: везде царские сыщики, везде доносчики.

Из-за дерева вышел человек в потрёпанной шубе, с бородой до груди.

— Ты чья будешь? — хрипло спросил он.

— Беглая, — выдохнула Любава

Старик помолчал, потом кивнул:

— Идём. У меня в зимовье передохнёшь.

Зимовье стояло в глухом распадке, укрытое елями. Внутри пахло дымом, сушёной травой и хлебом. Старик, назвавшийся Трофимом, дал ей краюху, кружку кваса.

— От Ефрема бежишь? — догадался он. — Видал я таких. Он людей страхом держит, а страх — он душу сушит.

Любава молчала, глядя в огонь. В скиту её растили с семи лет, учили молиться, ткать, молчать. Но прошлой ночью она случайно услышала, как старец шепчется с царским приказчиком: «За беглых награда положена…»

— Куда теперь? — спросил Трофим.

— На восток. Говорят, там места глухие, царская рука не достанет.

Старик вздохнул:

— Глухие-то глухие, да зима там лютая. Но я с тобой пойду. Мне всё равно век доживать.

Конец ознакомительного фрагмента.