Глава 1. Казематы Катаржи

— Имя. — Голос судебного дознавателя доносился до него словно сквозь мокрую толстую ткань. Был он противно-скрипучим, источал смертную скуку, могильный холод и равнодушие. Голосу его ответы не были нужны, он и так всё прекрасно знал, но продолжал, словно заведённый злой механизм.

— Даниэль Морис Дагон.

Губы шевелились плохо. Один из караульных сильным ударом поранил их, грубо ткнув в лицо железной кружкой. Дан упал на каменный пол плашмя, даже не почувствовав боли от удара, словно скатился в чёрную пустоту вслед за неимоверным напряжением, которым хотел остановить падающее тело. Хотел остановить — и не смог. Такое сделать невозможно после беспрерывных допросов и хождения по коридорам, лестницам и казематам. Руки сковали — с такими руками не вставать, а падать. Караульный и взбесился: пинал да тыкал в зубы грязной жестянкой. В ней вода плескалась на самом донышке. Дан даже не помнил, когда сумел сделать последний глоток, во рту и горле всё стянуло сухой болью, а разбитые губы покрылись бурой коростой.

— Возраст?

— Пятнадцать лет.

— Род занятий? — снова скрипел проклятый голос.

— Я — кадет, я учусь. — Зачем им это в сотый, нет, наверное, в тысячный раз? Он не знал и сбился со счёта. Он страшно устал всё время повторять одно и то же в ответ на одно и то же.

— Где учитесь?

— В Солоне, в военно-морском корпусе. — Губы не слушались, разлеплялись с трудом, даже язык был каким-то жёстким, чужим. Скрипучий голос ввинчивался в мозг. Дан не сознавал себя, он не понимал, чего от него хотят, почему его ответы не подходят.

— Как оказались в Тумацце?

— Я приехал по приглашению отца.

Сводчатый потолок начал медленно опускаться, наползать на голову, давить серыми от сырости и копоти пятнами. Перед глазами тоже поплыли пятна, только разноцветные: зелёные, синие, белые круги переплетались, перетекали друг в друга. Он усилием воли остановил это кружение. Почти.

— Кто ваш отец?

Голос не менялся, скрипел, скрипел, скрипел, выцарапывая когтями нутро. Этот голос засел в его голове, он существовал сам по себе, и серый безликий дознаватель был всего лишь футляром, не имевшим к нему никакого отношения.

— Гарольд Дагон, эрцгерцог Морейский.

Снова потолок пополз вниз, к горлу подкатила тошнота, от голода внутри возникли болезненные спазмы, задрожали колени, проступила на висках испарина. Ещё немного, и он упадёт. Господи, скорее бы, и тогда он полежит. Хоть чуточку, хоть минуту. Больше стоять и ходить он не мог. Но пока ещё ноги держали, хоть ослабели.

— Какова цель вашего пребывания в столице?

Дознаватель поднял от бумаг бледное усталое лицо, подпёр рукой щёку. Ему надоело возиться с этим глупым мальчишкой, который упрямо твердил одно и то же. Твердил, но не срывался ни на слёзы, ни на крик, а значит, ещё не ломался, хотя должен был. Трое суток его водили без передышки, почти без воды и пищи, даже взрослые арестанты не выдерживали — падали или орали в исступлении. А этот стоял и что-то даже отвечал.

— Меня представили ко двору на Рождественском приёме.

Лицо дознавателя пошло волнами, неестественно исказилось среди радужных кругов, искривилось, словно в дурном сне, и погасло во мраке.

Дознаватель Тайного ведомства со вздохом поднялся с массивного стула, размял затёкшие ноги и подошёл к лежащему на полу телу. Посмотрел с осуждением и презрением, не одобряя, кажется, глубокого обморока, из которого не вывело даже ведро холодной воды, опрокинутое на тощее мальчишечье тело.

— Довольно, в камеру его. Завтра продолжим, — поморщился дознаватель, видя тщетные попытки своих подручных вернуть арестанта в сознание. А потом ворчливо добавил: — Не бейте пока, а то, не ровён час, передумает… дядюшка. Хлопот не оберёшься.

Дан очнулся от жидкого холода, обжёгшего лицо, голову, тело. Успел хватануть пересохшими губами немного влаги и притворился. Он лежал, он наконец-то лежал, закрыв глаза и не двигаясь. Пусть бы отстали от него ненадолго. Грубые сильные руки подхватили его под мышки и поволокли по коридору, выворачивая плечи, ударяя ноги о ступени. Он молчал. Если поймут, что он очнулся, — всё повторится по кругу: вопросы, ответы, длинные коридоры, бесконечные лестницы то вниз, то вверх. И снова — вопросы, ответы, вопросы. Сколько он ходил по зловещим коридорам и гулким лестницам? День сейчас или ночь? Он не знал, всё спуталось, всё качалось и вращалось вокруг — медленно и неумолимо.

Загремела железная щеколда. Его рывком швырнули на холодный пол, и снова заскрежетал засов. Дан открыл глаза, приподнялся на локте и обвёл воспалёнными от долгой бессонницы глазами пространство. Его окружал вонючий, влажный сумрак, наполненный человеческим дыханием и прелым запахом. Мутный серый четырёхугольник окна с тонким перекрестьем висел сверху, и свет до нижней части холодного каменного мешка не доходил. С трудом он разглядел нескольких человек, сидящих в тесной, тёмной камере.

— Кадет? — раздался чей-то удивлённый, смутно знакомый голос, но лица во мраке не различалось. — А вы что здесь делаете?

Что он делает? Он сам не знал и ничего не понимал. Когда выкликнули его имя, и он, повинуясь приказу короля, вышел на середину роскошного зала, то оказался среди солидных мужчин, совершенно ему не знакомых. Разве что узнал он барона Флориана Богарне, но тот стоял в отдалении и был, как и все, бледен и растерян. А потом вокруг них, стоящих в центре зала, сомкнулось кольцо чёрных стражников в некрасивых мохнатых шапках. Они ружьями и палашами заставили их всех двинуться к выходу, словно отару овец, толкая в спины, кривясь в злобных ухмылках. В раскрытые двери влетел холодный чёрный ветер. В праздничном зале повисла оглушительная тишина. Возле парадного подъезда, потеснив экипажи и кареты, в ряд выстроились несколько тёмных уродливых повозок-коробок. По узким шатким ступеням арестантов стали загонять, заталкивать внутрь каждой, набивая плотно.

Дана резко толкнули в спину, он споткнулся, сильно ударился локтем и коленом, порвал штанину. Кто-то помог ему подняться, затянул вглубь повозки, и дверь со скрипом захлопнулась, лязгнул наружный засов. В кромешной темноте, плотно стиснутый стоящими рядом людьми, Дан почувствовал, как качнулся пол, и колёса загрохотали по мостовой. Сначала слышалось только тяжёлое дыхание взволнованных происходящим людей, потом кто-то упавшим голосом еле слышно произнёс:

— Кто-то выдал, это — конец.

Какой конец, кто выдал, что это были за люди, среди которых он очутился? Никто ничего не говорил, молчание было обречённым и страшным, слышалось цоканье копыт о булыжную мостовую, скрип и стук колёс. Повозку качало, схватиться было не за что, и человеческая масса шевелилась и наклонялась вместе с нею. Воздуха почти совсем не оставалось, он стал густым и вязким, каждый вздох давался с трудом, застучало в голове. Потом всё прекратилось, раздался низкий басовитый собачий лай, странные ритмичные удары, и двери повозки открылись. Пахнуло сырой землёй, мокрым камнем и тиной.

— Катаржи, — шепнули за спиной.

В этом слове прозвучало столько ужаса и безысходности, что у Дана всё внутри заледенело. Вспомнились вдруг слова, сказанные одним из гостей в доме графа Лендэ в Ритгранде: «Не дай вам бог узнать, что такое Катаржи».

Он оказался среди замкнутого четырёхугольника большого внутреннего двора-колодца. Каменные стены поднималась высоко по всему периметру, только в самой верхней части в них были заметны небольшие зарешеченные окна, а снизу стена была совершенно глухой. Чернели провалами входы, а неверный свет факелов придавал этому месту зловещий облик, отбрасывая на стены колышущиеся тени и рыже-багровый отблеск пламени. Крупные псы на коротких поводках-цепях рычали и скалили крепкие желтоватые клыки. Дана охватила дрожь, порождённая холодом, нервным ожиданием и неизвестностью. Он ничего не понимал.

Их повели в мрачное чрево здания. Коридор оказался длинным до бесконечности, узким, с низкими потолками. В нос ударил запах сырости, плесени и гнили. Потом уже все оказались в хорошо освещённом каземате, тоже длинном и узком продолжении коридора. На стенах мешались оранжевые отблески и чёрный чад факелов, мокрые грязные разводы и тени. Суровые, молчаливые люди орудовали сноровисто и без излишней суеты. Деловито выдёргивали из массы арестованных одного за другим, ловко и умело обыскивали, у военных грубо срывали награды и эполеты с парадных мундиров, отбирали пояса и перчатки, слава богу, что не заставляли разуться. То же самое проделали и с Даном, оцепеневшим от всего этого действа, больше напоминавшего какой-то странный спектакль. Он увидел, как на потемневшую столешницу небрежно швырнули его орден, сорванный с шеи, туда же улетели оба погона и парадный ремень со сверкающей пряжкой. Она тускло блеснула на прощание.

— Руки, — хрипло велел здоровяк в кожаном фартуке.

Дан протянул руки, как делали все до него. На них быстро набросили железные, грубые, соединённые короткой цепью браслеты и повернули ключ. Потом тюремщик сильно толкнул Дана к столу, где писарь — кособокий, сгорбленный и плюгавый, но переполненный собственной значимостью, спрашивал имя и быстро водил скрипучим пером по серым листам бумаги. Совершенно растерянный Дан назвал свою фамилию. Писака ненадолго вскинул глаза — пустые и злые, а потом снова принялся царапать бумагу.

Это, наверное, дурной сон. Нужно было быстро проснуться, но спасительного пробуждения не произошло. Дан поддавался общему ритму и движению неосознанно, ничего не говоря и не сопротивляясь. В этом сне его снова повели по коридору, но как-то всё время вниз, под уклон. Потом был ещё один коридор — очень тесный, со множеством небольших дверей и настолько низким потолком, что шедший впереди рослый конвоир пригнул голову и опустил ниже жестяной фонарь. Внутри жестянки в отчаянии метался крошечный огонёк свечи, никакого света не давая. Пленника толкнули в крохотную каморку — он даже ничего разглядеть не успел, как оказался в абсолютной темноте. Раздался могильный лязг засова, и Дан остался в этом непроглядном мраке и холоде склепа. Он протянул руки, звякнула холодная, короткая цепь, и на ощупь принялся определять своё положение в пространстве. Три шага в длину, пару шагов в ширину, а потолок можно задеть рукою. Никакой лавки или нар Дан не нащупал и осторожно опустился на пол, от него и стены несло холодом. Он поёжился, хорошо, что не отобрали парадный китель. Пока паники не было, скорее всего, случилась ошибка. Во всём разберутся и его отпустят. Он, вообще-то, носит королевскую фамилию.

Но шло время, кромешный мрак и тишина стали пугающе долгими. Дан забеспокоился сначала не сильно. Но сомнение, возникнув однажды, только усилилось. Странные мысли полезли в голову, зашевелились опасения, что его заперли, замуровали в могиле и оставили навсегда. Никто и никогда не узнает, где он и что с ним. Его окутывала смертельная тишина, никаких звуков ниоткуда не доносилось, было ощущение, что уши плотно и туго забили ватой.

Потом пришли жажда, голод и желание справить нужду. Дан терпел сколько мог и, стыдясь самого себя, нащупал угол и расстегнул брюки, а уже после поспешно отодвинулся подальше. От холода и отчаяния вернулась дрожь, застучали зубы. Не было ни сна, ни наивной веры в ошибку. Всё затмили ужас смерти, невыносимая жажда и паника. Дан заскулил, сжавшись в бесформенный комок, стиснув голову руками. Пугающие мысли бледными червями заползали в рассудок и там шевелилась, шептали. Он пытался справиться с паникой — бесполезно. Сколько прошло времени, Дан не знал, он потерялся в неизвестности. От него осталось скулящее от холода и страха жалкое существо. Неизвестность и мрак его раздавили.

Он ненадолго забылся в тревожном коротком сне, как вдруг среди темени и непробиваемой тишины неестественно громко взвизгнуло железо. Свет факелов ударил в глаза. Надзиратель не деликатничал, а грубо вытолкнул его, обессилевшего от ужаса, из камеры-склепа.

— Уже и сопли распустил, обгадился от страха, вонючка малолетняя, — издевательски хохотнул широкоплечий приземистый конвоир, почти ткнув в лицо факелом, а потом зло сплюнул. — Быстро же вы заскулили, проклятые заговорщики! Вот разберутся с вами господа дознаватели — совсем взвоете.

Дана резко дёрнули за кандалы и буквально поволокли по коридору. А потом начались одинаковые, нескончаемые вопросы, бесполезная ходьба, снова вопросы, коридоры, двор, лестницы и вопросы. Он падал, его пинками поднимали и снова заставляли двигаться. Куда? Зачем? Он не понимал. Наверное, он сходил с ума.

И вот его поместили в камеру с другими арестованными. Может быть, они ему что-нибудь объяснят, но он пока ничего не был способен воспринять. На дрожащих ногах Дан шагнул к бадейке с водой, сделал несколько глотков и после огляделся. Камера была небольшой и тесной для более чем десятка человек. На него тоже смотрели молча, разглядывая и удивляясь. Дана качнуло, он опёрся рукой о холодную, неровную стену, медленно осел почти у самого порога и почти мгновенно заснул. Он спал, не обращая внимания на разговоры сокамерников, на скрип двери, на грубые крики и сильные пинки, на холод, сырость и вонь каземата — его ничего разбудить не могло.

— Что это за мальчишка? — спросил кто-то из дальнего угла.

— Это юный Дагон. Вы не поверите, господа, но с нами в одной камере сидит человек, носящий такую же фамилию, как кровавое чудовище, растерзавшее свою страну и готовящееся растерзать теперь нас. — Это говорил Флориан Богарне, единственный знавший кадета.

— Перестаньте, Богарне, это неудачная шутка, — поморщился офицер-кавалерист, — Дагоны в Катаржи находиться не могут.

— Истинная правда, господа! Вот он проснётся, и вы убедитесь. Я встретил его однажды в поместье у своего родственника, он дружил с его сыном. А четыре дня назад увидел на проклятом приёме. Это внебрачный сын Гарольда Дагона, бастард.

Кто-то присвистнул.

— Выходит, слизняк Гарольд тоже арестован.

— Про Гарольда не знаю, а вот сын его сейчас спит в углу, судя по виду, мальчишке пришлось очень несладко. Не пойму, какое отношение он имеет к нашему заговору.

— Может, его специально сюда сунули, чтобы он слушал, о чём мы говорим, а потом уже донёс, — предположил кто-то. — Мы должны быть с ним крайне осторожны.

— Глупости, — одёрнули из противоположного угла, — он спит как убитый, и его сутками водили по коридорам, как нас.

— Он же кадет, — заметил ещё один офицер, — кто втянул совсем почти ребёнка в столь опасное предприятие?

— Не удивлюсь, если сам его папаша, — поморщился Богарне, даже не предполагая, насколько был близок к истине. — Но всё разрешится, думается мне. Вот увидите, разберутся и его отпустят, к нам он никакого отношения не имеет.

— И всё же не следует при нём обсуждать наши неприятности, — снова проговорил излишне осторожный арестант, — это нам навредит.

— Вряд ли может быть хуже, — спокойно возразил Богарне.

Неизвестно, сколько он проспал. Дан очнулся от того, что чья-то грубая рука трясла его за плечо, а над ухом раздался хриплый окрик конвойного, выкрикнувшего его имя. Снова лестницы и переходы, голодная слабость — его так ни разу и не покормили, только дали воды. Кружилась голова.

— Имя? — Его спрашивал незнакомый человек в другой допросной комнате. Она была больше и теплее. От тепла Дан сделался вялым и безразличным ко всему.

— Дагон, Даниэль Морис Дагон. — Может, этот услышит его, а не станет узнавать про цель прибытия и место учёбы. Но вопросы были странными.

— Где вы познакомились с герцогом Гольмом?

— С кем?! — удивился Дан.

Он мучительно перебирал в голове имена и вдруг натолкнулся на воспоминание. Это имя произносили меж собой граф Лендэ и барон Богарне в далёком случайно подслушанном им разговоре в поместье Ритгранд.

— С герцогом Матиасом Гольмом, — повторил дознаватель и недовольно шевельнул аккуратной щёточкой седых усов. Он вообще был аккуратным, небольшим и внимательным, довольным собой, но недовольным арестантом.

— Я не знаю такого человека.

— Странно, — покачал головой дознаватель, — а вот он с вами знаком.

— Как знаком? — Дан растерялся, этого просто быть не могло. Он снова перебрал своих знакомых. — Я не понимаю, господин дознаватель.

Дознаватель пролистал какие-то бумаги и недовольно фыркнул.

— Ну как же, молодой человек, вот допрос герцога, и он утверждает, что знаком с вами и даже поручил вам очень ответственное дело, разве нет?

— Какое дело? — испугался Дан, он совсем запутывался и всё меньше и меньше понимал происходящее.

— Вот и я хочу узнать у вас, какое дело поручил вам герцог Гольм, раз он признал ваше активное участие в заговоре. Так что не упрямьтесь, юноша, а расскажите. В противном случае мы можем перейти к несколько иной форме общения. Вы знаете, что такое допрос с пристрастием?

Когда вели по коридору, Дан слышал в отдалении громкие крики и сдавленные стоны, он дрогнул от страха.

— Я не знаю герцога Гольма, я никогда с ним не встречался, я не имел от него никаких поручений. — Дан попытался распрямиться.

— Молодой человек, — дознаватель почти уговаривал его, он казался сейчас сочувствующим непростой ситуации, в которую попал юноша, — пожалейте себя. Вас обвиняют в государственной измене, в покушении на жизнь его королевского величества и семьи. За это даже в более гуманных странах полагается смертная казнь, а в нашей многострадальной Морее с вами обойдутся куда менее милосердно. Не добавляйте ни себе неприятностей, ни нам работы, подумайте хорошо. Вы всё сейчас расскажете, назовёте имена сообщников, и до самого суда вас никто больше беспокоить не станет. Более того, ваши чистосердечные признания будут учтены при вынесении приговора. Его величество примет во внимание ваши родственные узы.

— Я не покушался на жизнь короля! — возмущённо воскликнул Дан. — Я не знаю ни герцога Гольма, ни кого бы то ни было из других арестованных. Я ничего не знаю, это ошибка, господин дознаватель! Мне нечего сказать.

Его уже не слушали. Невысокий аккуратный дознаватель вытер вспотевший лоб ослепительно-белым платком и что-то проговорил криворотому помощнику, тот подобострастно кивнул. И уже из допросной камеры арестанта повели в самую глубину мрачного коридора, откуда доносились пугающие, резкие звуки.

Едва Дан перешагнул порог, как всё его существо замерло в ужасе, судорога скрутила живот, в горле застрял ком, не дававший ни вдохнуть, ни выдохнуть. Он увидел палачей Катаржи за работой и корчащееся тело абсолютно нагого человека. В вечном тюремном сумраке, среди тёмных стен, теней и отблесков пламени это нежное белое тело казалось ярким и нарядным. В полное несоответствие с белизной тела вступали визг и рыдания, которые исторгало из себя существо.

Дан перестал понимать, сколько прошло времени — час или вечность. Каждые несколько минут жертву меняли, но крики не стихали, они въедались в мозг. В нос лезла тошнотворная вонь. Конвоир устроился на стуле, сидящий за низким столом писарь старательно заносил на лист бумаги вопросы дознавателей и ответы арестантов. К тому моменту, когда факелы начали догорать, а мастера Катаржи утомились, Дан уже не различал, где реальность, а где бред. Он очнулся на холодном полу — его кто-то поднимал, но ноги не слушались.

— Ты нежный больно, — проворчал подручный палача. — Стой дальше, раз советник велел тебе всё показать. С тобой сделают то же, если не заговоришь. Быстро шкуру сдерут. Вон, на Гольме уже и места живого нет, он во всём сознался, кого надобно, назвал. Чего упорствовать, когда в кусок мяса превращают? Смерть, она милосерднее.

Дан согнулся от спазма, сдавившего желудок, снова упал, потеряв опору в ослабевших ногах.

— Тьфу, — плюнул подручный и потянул его за воротник, — заморыш! Нашёл время в обмороки падать. Блевать-то зачем?

Утром тюремный доктор распорядился отправить Дана в лазарет, а недовольному советнику Тайного ведомства объяснил:

— Вы не сможете получить от него показаний, пока не приведёте во вменяемое состояние. Уже потом допрашивайте, хоть с пристрастием, хоть без. Бессонница любого сводит с ума очень быстро.