Цитаты из книг автора «Наталья Джонссон-Скрадоль»

С точки зрения традиционной сатиры, «советские Гоголи и Щедрины» – оксюморон. Соответственно, оксюмороном могла бы быть признана и «советская сатира» как таковая.

Работу 1921 года «Достоевский и Гоголь (К теории пародии)» Юрий Тынянов завершил афоризмом: «Если пародией трагедии будет комедия, то пародией комедии может быть трагедия»[660].

Ему вторил один из ведущих советских кинокритиков и теоретиков комедии Ростислав Юренев: «Давно пора кому-нибудь выйти и сказать: „Сатира нам не нужна. Гоголи и Щедрины нам не нужны!“»[659].

Щедрины, которые огнем сатиры выжигали бы из жизни все отрицательное, прогнившее, омертвевшее, все то, что тормозит движение вперед[653].

Слова о «Гоголях и Щедринах» были повтором слов Сталина, произнесенных им накануне, в ходе обсуждения кандидатур на соискание Сталинских премий. Как записал 26 февраля 1952 года бывший участником этого заседания Константин Симонов, Сталин сказал: «Нам нужны Гоголи. Нам нужны Щедрины. У нас немало еще зла. Немало недостатков»[652]. Спустя еще полгода фраза была повторена в Отчетном докладе XIX съезду ВКП(б), с которым выступил 5 октября 1952 года Георгий Маленков: Неправильно было бы думать, что наша советская действительность не дает материала для сатиры. Нам нужны советские Гоголи и

Сатира в сталинскую эпоху развивалась во всех жанрах, хотя она была качественно отлична от того, что традиционно понималось и понимается под сатирой. И в этой своей политико-эстетической специфике она должна быть понята.

Прояснить природу этого феномена поможет своего рода метаанекдот, с которого уместно начать книгу о смехе. Итак, начальник рассказал подчиненным анекдот. Они все дружно рассмеялись. Но один из них смеяться не стал. Начальник спросил: «А ты почему не смеешься?» – «А я завтра увольняюсь», – ответил тот. Можно сказать, что этот несмеющийся – единственный смеющийся в этом анекдоте человек – он свободен от страха перед начальником и потому может смеяться не над глупым анекдотом, но над самим начальником. Вот этот несмеющийся сотрудник, условно говоря, и был главным персонажем бесчисленных работ об освобождающих и подрывающих устои советских смехе и сатире (как в СССР/России, так и на Западе). Для того чтобы выйти из производимого ими бесконечного круга риторики смеховой субверсии, мы предлагаем полностью изменить угол зрения и сфокусировать внимание, во-первых, на самом анекдоте начальника, а во-вторых, на смехе всех остальных, менее удачливых, не собирающихся (или, точнее, не имеющих возможности) завтра уволиться сотрудниках.

Завершенную форму синтаксис и семантика советского морализирующего юмора обрели в большой степени благодаря Сергею Михалкову и его практике советского иероглифического письма.

Уильяма Редди, предлагающего при анализе пропаганды революционных идей задуматься о том, «как реальные люди могли жить абстракцией»[510]. Тексты Бедного решают эту проблему переводом абстракций на своего рода предлингвистический язык насилия, где конкретизируются политические и социоэкономические понятия, превращаясь в грубое, примитивное сырье для воспитания смехом.

реальностью мало общего, поскольку именно в эти годы США переживали неслыханный экономический рост и, по иронии, в том самом году, когда появилась эта «песенка», безработица достигла там исторического минимума – 2,5 %. Зато описанная тюремная жизнь, которую якобы влачит население США, обращает нас к совсем иной статистике: в том же 1951 году (двойная ирония!) население ГУЛАГа достигло рекордной цифры – более 2,5 миллионов человек. Слова о том, что население США имеет право «совершенно свободно подохнуть в совершенно свободной стране» очевидным образом коррелируют именно с советской, а никак не с американской реальностью.