© Шушанян Н.

© Оформление. ООО «Издательство Э́дитус», 2016

«Мне, чтобы руку тебе пожать…»

 
Мне, чтобы руку тебе пожать,
тысячи надо пройти верст.
Проще, наверно, луну удержать
за серебристый хвост.
Дорога петляет, уходит в кювет,
времени – целая фляжка.
Я оставляю в глине след,
знаешь, шагать мне тяжко.
Мне бы форсировать этот предел,
вырваться из оцепления,
вот и ладони, на них алеют
валёры от сновидений.
Там, где туман наползает на гать,
в старой ольховой запруде,
я научусь тишину запрягать
в серые будние будни.
Встреча – то выстрел, всполох в ночи,
пламя в сыром чернолесье,
сердце, как кузница, гулко стучит
в этом сыром поднебесье.
Пусть между нами заставы и ров,
ветры и льды вековые, —
я доберусь до твоих берегов,
лишь бы ладони живые.
 

«Сад закружило в звонком безголовье…»

 
Сад закружило в звонком безголовье,
и ливня бьется переменный ток,
и пеленает вечер грузное сословие
промокших крон и согнутых осок.
 
 
Гляди: весна в зрачке сиренью зреет,
и каждый блик – как выдох на юру.
течет лазурь, и воздух тяготеет
уйти стремглав в летящую дыру
меж явью и предчувствием разрыва,
где тополя срывают якоря,
и страсть кипит безбрежно и ворчливо,
как в чёрной пене соды и угля.
 
 
Не называть, не трогать эту тайну,
закутанную в мокрый воротник,
всё в этом мире вечно и случайно —
и этот блеск, и этот краткий миг.
 
 
И нет конца, и топот по ступеням,
а в зеркалах – то лица, то штрихи,
мы отданы на растерзанье теням,
что превращают обморок в стихи.
И пахнет ночь чернилами и снегом,
и шестерней небесного кольца
швыряет нас за призрачным ковчегом,
где свету нет предела и конца.
 

«Над сонной чащей выкипел состав…»

 
Над сонной чащей выкипел состав
межзвездных руд, и содрогнулись оси,
там Орион, от вечности устав,
свои доспехи в ельник перебросил,
 
 
и сбился почерк млечного пути,
сместились знаки, спутались орбиты,
и внятный гул идет из темноты,
дробя обломки фактов и событий.
 
 
Посмотришь вверх – там рушатся медведи,
ссыпая ковши в ледяную воду,
а на земле в предчувствии трагедий
размыты тропы в скользкие породы,
 
 
и всё застыло в центре перемен,
и в каждой искре – громовые вести,
так Орион, всю бездну взявший в плен,
меняет нас. А небеса – на месте!
 

«Белая радуга – это, пожалуй, черта невозврата…»

 
Белая радуга – это, пожалуй, черта невозврата,
знак, что материя в небе высоком окончательно смыта, —
будто предчувствие близкой потери, в разломах заката
память о солнце живет, но прохладою ночи сокрыта.
 
 
В верхних слоях атмосферы, где и шёпот становится эхом,
из разных пустот и лакун, и остывшего праха
ей вьется наряд, а Земля, оглушённая зимним успехом,
сквозь блеклое небо на это взирает без всякого страха.
 
 
Космос роняет крупицы солей на замёрзшие ткани,
вместо короны в зените стынут обломки кристаллов.
Движение воздуха стихло, и в этом ночном молчании
радуга дремлет. И вот засияла,
 
 
на верность огню и грядущему дню присягая,
но тут же и сникла – едва различима впотьмах —
без всякого следа растворяясь с самого края,
мелодии света теряет в еще неоткрытых окрестных морях:
 
 
Вслозь мильную лавель, туй лильную незь,
вде лели лимея вуднали,
мны сельсимся влесно навекно ил днесь
люлищем му нельмости свали.
 
 
Незвлушное враддсе
зиминой зувает,
квак урно весель изволот бут атланы,
милень уваднаем вердсой отбуланы,
взвимаем импирой меланы.
 
 
Ду палесью всклизло ан рут вскленеветь
влозь мильную вельную прометь,
лиму отилело булавель винеть
ин стель наинаной инкролить.
 
 
Ин верне тур мидлица овает тулнеть —
вскрычнает уняной зеняной,
лон зажа лувана дерзлает хмырзеть
одвельной зоридной маляной.
 
 
Аффектиль? Лон мрынит валимой борой,
вседая овиным квалтахом,
урлнится клеверой замильный приой
визурно винейным мелахом.
 

«Идти меж домов, где карнизы…»

 
Идти меж домов, где карнизы
держат остатки дождя,
висят фонари как эскизы
прежних, угасших вчера,
 
 
глядеть, как витрины зевают,
лица в них не скользят,
буквы на них уплывают,
привычный теряя ряд,
 
 
как статуя сдвинула плечи,
уставши впервые стоять,
хоть издавна голубь беспечный
ее не желал признавать,
 
 
рельсы уходят не прямо,
они передумали вдруг,
ночь, неровная рама,
тревожно сжимается в круг,
 
 
вывеска с чьим-то портретом,
срываясь, смущая анфас,
место ищет под светом,
свет, сомневаясь, погас,
 
 
ни шага в арке, ни шороха,
стынет в бессилии излом,
воздух на узких опорах
городу стал потолком,
 
 
крылатый малец к мостовой
метнулся, моргнул, растворился,
город не спит, городской
блуждающий нерв заблудился.
 

«Все повторилось, но наоборот…»

 
Все повторилось, но наоборот:
фонарь, аптека, улица,
и не истина в вине, а вино —
в истине. К чему ей сутулиться,
когда в ней одно?
Какие смутные предчувствия,
когда безжалостно горит зенит?
Незримое присутствие?
И тишина вполне звенит,
смычки не рвут случайных нежностей,
и дамы, – не вуаль, а плоть,
и в этой самой неизбежности —
как камень, пламя и щепоть.
Не хаос мчит над бездной гулкой,
а строгий, ледяной январь,
и жизнь течет по переулкам —
аптека, улица, финал.