Глава 1: Встреча

Был август — жаркий и тихий, будто весь мир затаил дыхание. Солнце стояло над лугами, как раскалённая печная заслонка, а трава шуршала под ногами и рассыпалась, как пепел. Цикады стрекотали неустанно и однообразно, словно отсчитывали последние дни лета.

По пыльной дороге шли две девочки. Старшая — подросток, худая, жилистая, с потемневшей от солнца кожей, чёрными, как вороново крыло, короткими волосами, и раскосыми карими глазами. За спиной — лук, закреплённый ремнями, на поясе — потрёпанная котомка.

Младшая — лет десяти, вся в веснушках, с рыжими кудрями и живыми зелёными глазами. Левой руки у неё не было — ниже локтя крепился деревянный протез с железным крюком. Он поскрипывал при ходьбе, когда девочка размахивала рукой, сбивая сухую траву у края дороги.

— Хватит уже пакостить! — бросила старшая, не глядя на спутницу. — В прошлый раз чуть не схватили у ворот. А сегодня снова?

— Да никого я не трогала! — отрезала рыжая, но хитринка в голосе выдала её.

— Не ври. Я видела, как ты метнулась к телеге, когда я торговалась за шкуры.

— Ну и что? Спёрла пару медяков. На соль. У нас её совсем нет.

— Можно было обменять белку! У меня ещё три шкурки в котомке.

— За белку дают несколько картофелин и ничего больше. А соль — за деньги. И хлеб — за деньги. А мы всё жрём одно мясо, как волки.

— Волки хоть не попадаются.

— А я попадусь? — Она фыркнула. — Да я бы удрала и с привязанной к ноге гирей.

Они свернули на луг, где трава выгорела до соломенного цвета, и пошли к лесу. Там, на опушке, среди ольхи и осин, виднелась покосившаяся избушка с обвалившейся крышей и дверью, которая давно не закрывалась до конца.

У порога стояла девушка. Длинные светлые волосы убраны в две косы, руки в царапинах от трав, лицо — бледное, но спокойное. У неё были удивительно ясные голубые глаза и грустная улыбка. На ней было коричневое монашеское платье, вытертое до белизны на локтях и подоле.

— Опять ругаетесь? — спросила она скорее устало, чем с упрёком.

Старшая мотнула головой в сторону рыжей:

— Эта опять за своё! Умыкнула деньги у торговца.

— Правда? — Девушка присела, чтобы заглянуть младшей в лицо. — Ханна, покажи.

Рыжая полезла в карман на груди и вытащила три потускневшие медяшки.

— На соль хватит. И на кусок мыла, если повезёт.

— Хватит её поощрять, Лин! — не выдержала смуглая девочка. — Она же так попадётся!

— Да что ты раскудахталась, Аяне! — Ханна вскинула крюк. — Не попалась же?

Лин тихонько вздохнула.

— Заходите уже. Каша готова.

Внутри избушки пахло дымом и овсом. У очага стоял чугунный котелок, и девочки, не раздумывая, уселись на корточки и стали по очереди черпать из него кашу ложками.

Когда половина каши была съедена, Аяне вдруг тихо сказала:

— Сестрёнка, по дороге мы заметили много мошкары.

Лин перестала помешивать кашу и застыла. Повисло тягостное молчание. Даже угли в очаге словно затихли.

— Сколько? — спросила она.

— Много. Но вони пока нет.

Ханна перестала жевать.

— Они в лес полетели, — продолжала Аяне. — Но лучше не рисковать. Ночью спим без огня. Завтра уйдём.

— Хорошо, — вздохнула Лин. — Завтра с утра, по росе, я соберу травы. Пока ещё есть время.

— А я ещё поищу зайцев, — добавила Аяне. — На дорогу. Потом уйдём.

Ханна опустила ложку. В голове у неё мелькали образы: деревенская площадь, дети у колодца, старик с метлой… Все живые. А через неделю — тени на стенах, пустые кровати, двери, оставленные открытыми.

«Они не поверят, — думала она. — Не поверят девочке с крюком. Скажут: “Убирайся, оборванка, не пугай людей” — и прогонят».

А бороться… Как бороться с мраком? Он как испарина на зеркале: знаешь, что что-то там есть, но ухватить не можешь.

У Ханны на глазах выступили слёзы, к горлу подкатил комок. «Почему я такая маленькая и слабая!»

Лин положила ей руку на плечо.

— Ты думаешь о них?

Ханна кивнула и, уткнувшись Лин под мышку, тихонько заплакала.

— Я тоже, — вздохнула Лин. — Но мы не можем им помочь. Не сейчас. Всё, что остаётся, — помнить. И молиться, чтобы их души ушли легко.

— Почему так бывает? — выдавила Ханна. — Почему кто-то должен просто исчезнуть?

Голос её дрогнул. Плечи затряслись, как у зверёнка, загнанного в угол. Лин обняла её и запела — тихо, почти без слов. Песню на древнем языке, которую пели в монастырях на закате. Не для богов. Для живых.

Аяне смотрела на них и сжимала кулаки так, что ногти впивались в кожу. «Тогда… в первый раз… я его задела. Совсем чуть-чуть. А потом упала. И всё потемнело. Если бы не Лин, я бы уже кормила червей. Я не попадусь второй раз. Я научусь. Научусь бить этих тварей».

Утром, пока на травинках ещё держались капли росы, похожие на маленькие звёзды, Лин вышла за травами. Ханна пошла за ней, крюком отодвигая спутанные стебли. Аяне ещё раньше ушла на охоту.

Они шли по лесу, где под еловыми сводами ещё держалась утренняя прохлада, а с веток при каждом шаге срывались капли росы. Воздух был сырым, пахло хвоей, гнилой корой и далёким дымом.

И тут Ханна остановилась так резко, что Лин чуть не налетела на неё.

— Что? — успела спросить Лин.

Но Ханна уже втянула воздух, сжала крюк и шагнула назад, наступив пяткой на подол платья Лин. Та охнула и выронила корзинку, и пучки полыни, тысячелистника и пустырника рассыпались по мху.

В десяти шагах от них, прислонившись к толстой сосне, полулежал человек. Он был не просто раненый - изуродованный. Одежда на нём, когда-то, верно, крепкая и плотная, превратилась в лохмотья, пропитанные грязью и чем-то тёмным, липким. На плече зияла рана — будто нечто впилось в плоть и рвануло её на себя. На бедре была такая же.

В руках он держал два меча. Один — длинный, с потускневшим клинком; другой — короче и легче. Оба были испачканы в чём-то чёрном. Пальцы сжимали рукояти так, что костяшки побелели.

Вокруг темнела бурая засохшая кровь. Пахло не только кровью, но и гнилью — сладковатой, тошнотворной, как в погребе, где забыли мёртвую крысу.

Лин шагнула вперёд.

— Подожди! — выдохнула Ханна.

Но Лин уже опустилась на колени рядом с незнакомцем. Осторожно отвела спутанные пряди с его лица. Юноша, не старше её самой. Лицо было бледное, с синевой под глазами, губы пересохли и потрескались. Грудь едва заметно и медленно поднималась.

— Дышит, — сказала Лин, не отводя взгляда. — Ханна, беги к ручью, принеси воды. И кору захвати. Живо!

Ханна развернулась и вдруг замерла. Недалеко, у корней сосны, в тени блестела лужица. Чёрная, густая, как смола, вытекающая из дерева. Она медленно пульсировала. Раз. Ещё раз. От неё шёл тот самый смрад, только сильнее и острее. Мрак…

Сердце ударило в рёбра.

— Ханна! — Голос Лин привёл её в чувство.

Девочка рванула с места, крюк зацепил мох и оторвал клочок. Она мчалась, не разбирая дороги, ветки хлестали по лицу, камешки похрустывали под ногами, в ушах звенело. А перед глазами стояла чёрная пульсирующая жижа.

Когда Ханна возвращалась, неся на крюке и в зубах куски коры, а в правой руке — кожаную фляжку, наполненную водой до краёв, она услышала голос Аяне.

— …на кой он нам? — раздавалось из-за сосен. — С такой раной протянет до вечера, не больше. А запах… Вот надо тебе, Лин, всех облагодетельствовать?

— Не оставлять же его умирать, — спокойно ответила Лин, омывая рану на плече. — Он держал оба меча. Даже без сознания не выпустил.

— Может, просто не смог.

— А может, не захотел.

Ханна подошла ближе. Вода во фляжке плескалась. Она посмотрела на юношу. На его руку в ссадинах, со шрамом вдоль запястья. На чёрную жижу у корней, теперь уже неподвижную. На Аяне, сжавшую лук, словно ожидая, что из тени что-то вылезет.

— Он непростой, — тихо сказала Ханна.

Никто не спросил почему. Все и так это чувствовали.