Содержание второй книги (20 глав)

Детская больница в Вене

Колыбельная для скальпеля

Доктор Элизабет Хольц

Первый заказ «Уробороса»

Пациент № 404

Боль как наркотик

Архив Зальцбурга

Лицо на мониторе

Побег из морга (снова)

Человек без болевых рецепторов

Сыворотка «Антиулыбка»

Гнездо в Праге

Анна на операционном столе

Выбор без выбора

Обратная сторона Уробороса

Допрос с пристрастием

Фабрика в Карпатах

Сердце змеи

Улыбка наоборот

Новый рассвет

Глава 1: Детская больница в Вене

Вена встретила её запахом детства. Тот самый запах — смесь выхлопных газов старых трамваев, жареных каштанов с уличных лотков и едва уловимого аромата Дуная, — ударил в ноздри, едва Даниэлла вышла из здания Южного вокзала. Когда-то этот запах означал дом. Теперь он означал цель.

Её имплант молчал, усыплённый портативным генератором, спрятанным в подкладке элегантного пальто цвета воронова крыла. За год охоты она научилась контролировать его с точностью нейрохирурга. Боль стала её союзницей, её компасом, её валерьянкой перед сном. Она больше не боялась её. Она ею питалась.

Детская больница Святого Иосифа располагалась в старом районе Альзергрунд, неподалёку от знаменитого анатомического музея. Ирония, от которой у Даниэллы сама собой растянулись губы в холодной усмешке. Музей, где в формалине плавают младенцы с врождёнными уродствами, и больница, где эти уродства создают заново — соседствовали, разделённые лишь парком с голыми зимними деревьями.

Она вошла в больницу через служебный вход, используя магнитную карту, которую курьер «Уробороса» доставил ей в поезде. Карта была выписана на имя медсестры Марты Кляйн, которая три дня назад не вышла на работу — несчастный случай в горах, говорилось в полицейском отчёте. Даниэлла знала, что «несчастный случай» организовали люди из «Уробороса». Ей не нравилось это. Ей не нравилось, что невинные люди умирают ради её прикрытия. Но она заставила себя не думать об этом. Она думала о детях. О тех, кто лежал сейчас в палатах этой больницы и не знал, что их лечащий врач — чудовище.

Доктор Элизабет Хольц. Бывшая ассистентка Фогта, бежавшая из «Эдельвейса» за месяц до того, как Даниэлла устроила там адское пламя. Согласно досье «Уробороса», она сменила имя, подделала диплом и устроилась в детскую больницу Вены. Она работала с новорождёнными. С теми, кто не мог рассказать о боли. С теми, чьи крики списывали на колики и прорезывание зубов.

Коридоры больницы были пусты — ночная смена, третий час утра, время, когда даже самые бдительные санитары клюют носом. Даниэлла шла бесшумно, её туфли на мягкой подошве не издавали ни звука. Она миновала палату для недоношенных — ряды прозрачных кувезов, в которых лежали крошечные, сморщенные существа, опутанные трубками и проводами. Их сердечки бились часто-часто, как у пойманных птичек. Они ещё не знали боли. Но они могли узнать её в любую минуту.

Она нашла кабинет доктора Хольц на третьем этаже, в конце длинного коридора, пахнущего хлоркой и детской присыпкой. Дверь была приоткрыта. Изнутри доносился свет и негромкое жужжание какого-то медицинского прибора. Даниэлла заглянула в щель.

Доктор Элизабет Хольц сидела за столом, спиной к двери, и что-то записывала в толстую амбарную книгу. Её кабинет был заставлен шкафами с хирургическими инструментами, колбами, пробирками. На стене висел рентгеновский снимок детского черепа. Но внимание Даниэллы привлекла каталка в углу. На каталке, прикрытый лёгкой простынёй, лежал младенец. Он не плакал. Он не двигался. Он просто лежал, глядя в потолок невидящими глазами, и его ротик был растянут в странной, неестественной улыбке.

Имплант. У этого ребёнка был имплант «Санторин» — уменьшенная версия, вживлённая в крошечную челюсть.

Ярость вспыхнула в груди Даниэллы с такой силой, что генератор в пальто запищал, предупреждая о скачке напряжения. Она рванула дверь и вошла в кабинет.

Хольц обернулась. Это была женщина лет пятидесяти, с бледным, морщинистым лицом и глазами, похожими на две мутные линзы. Она носила очки в тонкой золотой оправе, за которыми прятался цепкий, оценивающий взгляд. Взгляд хирурга, который видит не человека, а материал.

— Марта? — она удивлённо подняла бровь, узнав форму медсестры. — Ты почему не дома? У тебя же больничный...

— Я не Марта, — ответила Даниэлла, и её губы растянулись в той самой улыбке, которая стала кошмаром для десятка врачей по всей Европе. — Я — та, кого ты не ждала.

Хольц побледнела. Она знала эту улыбку. Она видела её на лицах пациентов «Эдельвейса». Она сама вживляла импланты, которые создавали такие улыбки.

— Ты... — прошептала она. — Это ты... Фрау Улыбка...

— Я вижу, ты продолжаешь дело Фогта, — Даниэлла указала на младенца на каталке. — Только теперь ты работаешь с теми, кто даже не может сказать «мама». Удобно, правда? Никаких криков. Никаких жалоб. Только тихая, послушная боль.

— Ты не понимаешь... — Хольц попятилась к столу, нащупывая рукой что-то в ящике. — Это не то, что ты думаешь. Я не садистка. Я исследователь. «Санторин» — это только первый шаг. Мы создаём новое поколение. Дети, которые рождаются с имплантом, вырастают, не зная другой жизни. Их нервная система адаптируется. Боль становится для них не страданием, а фоном. Как шум дождя. Как биение сердца. Они не будут бояться. Они не будут страдать. Они станут идеальными людьми. Сверхлюдьми!

— Сверхлюдьми? — переспросила Даниэлла. — Или идеальными рабами, которые будут улыбаться, когда им приказывают? Которые будут терпеть всё, что угодно, потому что боль для них — норма?

Она подошла ближе. Её рука нырнула в карман пальто и извлекла небольшой прибор — модифицированный генератор импланта, который она использовала для допросов. Она направила его на Хольц и нажала кнопку.

Доктор Хольц закричала. Электрический импульс, посланный генератором, активировал нервные окончания в её собственном теле — те самые, которые она годами изучала на своих жертвах. Это была не та боль, которую причиняют скальпелем. Это была боль изнутри. Боль, рождающаяся в самих нейронах, в синапсах, в глубинах мозга. Хольц рухнула на пол, корчась и извиваясь. Её лицо исказила гримаса, но это была не улыбка. Это была маска чистого, незамутнённого страдания. Она не могла улыбаться. Она не умела.

— Где архив? — спросила Даниэлла, наклоняясь над ней. — Фогт вёл записи. Ты знаешь, где они. Имена всех, кто финансировал «Санторин». Имена тех, кто стоит за «Уроборосом». Говори.

— В подвале... — прохрипела Хольц. — Под больницей... Старое бомбоубежище... Там всё. Все записи. Все образцы. Все имена... Но ты не сможешь туда попасть. Оно охраняется. Там люди «Уробороса». Они убьют тебя.

Даниэлла улыбнулась ещё шире.

— Они уже пытались. Много раз.

Она отключила генератор. Хольц осталась лежать на полу, тяжело дыша и всхлипывая. Даниэлла подошла к каталке с младенцем. Ребёнок всё ещё был в сознании. Его глаза — голубые, как альпийское небо, — смотрели на неё. Его ротик был растянут в спастической улыбке, вызванной имплантом. Но в его взгляде не было боли. Только удивление. Только немой вопрос: «Кто ты?»

— Я та, кто тебя спасёт, — прошептала Даниэлла. — Потерпи ещё немного. Я вытащу тебя отсюда. Я вытащу вас всех.

Она взяла ребёнка на руки. Он был лёгким, почти невесомым, как пушинка. Его головка безвольно запрокинулась. Она прижала его к груди и повернулась к Хольц.

— Я вернусь за тобой, — сказала она. — И за архивом. А пока лежи и думай о том, что ты сделала. Если ты позовёшь охрану или попытаешься сбежать, я узнаю. И тогда твоя собственная «Антиулыбка» покажется тебе раем по сравнению с тем, что я с тобой сделаю.

Она вышла из кабинета с ребёнком на руках. Коридор был всё так же пуст. Лампы под потолком мерцали, отбрасывая на стены пляшущие тени. Даниэлла шла к выходу, и её шаги эхом разносились по спящей больнице. Она знала, что это только начало. Что подвал с архивом — это лишь первая ступень. Что «Уроборос» — это не просто организация. Это что-то гораздо большее. Что-то, что пронизывает всю Европу, как метастазы. И ей предстоит вырезать эти метастазы. По одному. Без наркоза.