Содержание (20 глав)

Соната №2. Шопен и первая судорога

Частный пансион «Эдельвейс»

Удаление без анестезии

Металлический привкус импланта

Терапия вибрацией: первый сеанс

Улыбка госпожи Бергер

Дрель в полночь

Кормление через зонд

Эксперимент «Санторин-Альфа»

Побег в морг

Регенерация или гниение?

Зеркало без отражения

Хирургический театр

Концерт для скальпеля с оркестром

Подвал криков

Когда кожа говорит

Смерть доктора Фогта

Обратная сторона улыбки

Выжигание нервов

Последняя соната

Глава 1: Соната №2. Шопен и первая судорога

Воздух в Венской филармонии в тот вечер был густым, как сироп от кашля, которым Даниэллу пичкали в детстве. Она сидела за роялем, чувствуя, как деревянная косточка клавиши холодит подушечку указательного пальца. Соната №2 Шопена. Похоронный марш. Какая ирония.

Первая судорога пришла не как гром среди ясного неба, а как мерзкое, подкожное шевеление где-то в толще левой щеки. Даниэлла нажала на «си-бемоль», и в тот же миг нерв, проходящий вдоль скуловой кости, взорвался микроскопическим фейерверком боли. Это была не острая боль, а тупая, глубинная, будто под кожу засунули раскаленную вязальную спицу и медленно проворачивали ее против часовой стрелки.

Она попыталась удержать ноту, но мускулы лица предали ее. Уголок рта пополз вверх, обнажая влажный клык. Непроизвольно. Судорога скрутила левую половину лица в гротескную, дьявольскую полуулыбку. Правая половина лица при этом оставалась каменной, скорбной. Зал, залитый золотистым светом, поплыл. Даниэлла видела, как дирижер, старик с трясущимися руками, нахмурился. Он подумал, что она улыбается. Улыбается посреди Похоронного марша.

Нота превратилась в какофонию. Палец сорвался, ударив сразу по двум клавишам. Внутри черепа что-то хрустнуло, и Даниэлла физически ощутила, как нижнечелюстной сустав выходит из паза. Боль была жидкой, горячей, она заливала десны, корни зубов, уходила в глазницу. Она пыталась разжать челюсти, чтобы закричать, но спазм жевательных мышц был сильнее любой титановой пластины. Ее рот растягивался все шире, шире, до треска в углах губ. Она чувствовала, как тонкая кожа в уголках рта лопается, и теплая струйка крови, смешанная со слюной, ползет по подбородку.

Тишина в зале сменилась шепотком. Смычки замерли. Музыка умерла, осталась только биомеханика распадающегося тела. Даниэлла слышала внутренний хруст соединительной ткани так же отчетливо, как если бы ее ухо прижали к мельничным жерновам. Сквозь нарастающий гул в ушах прорвался голос дирижера:

— Фройляйн Шмидт, прекратите паясничать!

Но она не паясничала. Она тонула в боли. Под аплодисменты, которые предназначались кому-то другому, она рухнула лицом на клавиши. Струны внутри рояля отозвались низким, утробным гулом, похожим на стон умирающего животного. Дека приняла на себя всю тяжесть ее страдания, многократно усилив агонический звук удара зубами о черное дерево. Один из передних резцов треснул прямо у десны, и осколок эмали впился в язык, как осколок стекла. Это был вкус конца ее музыкальной карьеры — вкус железа, костных опилок и соли. Она улыбалась, лежа на клавишах, окровавленным ртом, и этот образ навсегда впечатался в историю Венской филармонии как «Симфония Безумной».

Глава 2: Частный пансион «Эдельвейс»

Три месяца спустя. Австрийские Альпы, Тироль. Санаторий, который доктор Фогт с гордостью именовал «Эдельвейсом», торчал из скалы, как гнилой клык из десны великана. Зданию было больше ста лет. Когда-то сюда свозили туберкулезников со всей Европы, чтобы они дышали чистым горным воздухом и умирали в шезлонгах, глядя на ледники. Теперь же воздух здесь был стерилен, как в операционной, и пах карболкой.

Даниэлла вышла из такси на костылях (последний приступ случился в метро, и она упала на пути, раздробив коленную чашечку). Холодный альпийский ветер обжег свежий шрам на щеке, где остались следы от собственных ногтей после ночного приступа тригеминальной невралгии. В брошюре клиники было написано: «Мы превратим вашу боль в улыбку. Без скальпеля. Без химии. Доктор Фогт».

Доктор Фогт встретил ее на ступенях. Он был высок, сутул и носил очки с толстыми линзами, которые превращали его глаза в мутные аквариумы. У него были руки пианиста — длинные, белые пальцы, но под ногтями застряла бурая кайма, которую он даже не пытался отчистить. Он улыбнулся, и Даниэлла тут же с ужасом отметила, что это была её улыбка — асимметричная, спастическая, натянутая до предела. Он явно пародировал ее болезнь.

— Мы ждали вас, фройляйн Шмидт, — его голос звучал глухо, как из бочки. — Вы принесли свои дневники боли? Это обязательное условие. Мне нужно знать каждую секунду ваших страданий. Цвет боли, ее плотность. На что она похожа сегодня?

Она не ответила. В вестибюле пахло не только антисептиком. Под запахом хлорки скрывался другой, сладковато-тошнотворный аромат гниющей плоти, который не выветривается даже самыми мощными фильтрами. Стены «Эдельвейса» были выкрашены в жизнерадостный персиковый цвет, но из-за влажности краска вздулась пузырями, напоминавшими ожоговые волдыри.

— Вам удалят зуб, — буднично сказал доктор Фогт, листая ее медицинскую карту. — Второй моляр на нижней челюсти. Он мертв. Вы раздробили его при падении в филармонии. Гангрена пульпы уже подбирается к тройничному нерву. Удивительно, как вы еще не сошли с ума от боли.

Даниэлла вздрогнула. Говорить она не могла — челюсть свело судорогой, которая началась, как только она ступила на порог клиники. Она чувствовала каждый миллиметр гниющего зуба. Это была ноющая, дергающая боль, которая растекалась по всей нижней челюсти, словно туда залили расплавленный свинец. Ей казалось, что корень зуба обмотан раскаленной проволокой и кто-то методично тянет за нее, расшатывая кость.

Санитар, чье лицо было обезображено грубыми, кривыми шрамами, словно его шили тупой иглой, взял ее под локоть. Его хватка была стальной. Он поволок ее не в лифт, а вниз по винтовой лестнице. Ступени уходили в сырой подвал, и с каждым шагом запах разложения становился гуще.

— В процедурный кабинет, — пояснил доктор Фогт, шагая впереди. — У нас нет времени на любезности. Боль нужно встретить лицом к лицу. Улыбнитесь, Даниэлла. Здесь вы научитесь это делать. Без боли.

Где-то в глубине подвала, сквозь толщу каменных стен, послышался приглушенный звук, который невозможно спутать ни с чем. Это был не вой ветра. Это был человеческий крик, полный такой запредельной агонии, что у Даниэллы сами собой подогнулись раздробленные колени. Крик перешел в бульканье, а затем в тишину. Эхо прокатилось по коридорам бывшего туберкулезного санатория, впитываясь в стены, пропитанные страданиями сотен умерших здесь людей.