Пролог — «Портал»

Субботнее утро пахло осенней свежестью.

Лена поняла это ещё до того, как открыла глаза — запах был настойчивый, чуть горьковатый, с примесью мокрых листьев и далёкого дыма от чьей-то печки. Он пробивался сквозь сон, в котором она шла по бесконечному полю, а навстречу ей из тумана выходил мужчина. Она не видела его лица, но чувствовала его тепло, слышала низкий, спокойный голос: «Не бойся, я рядом». А рядом, прижимаясь к её ноге, стоял маленький Ваня и тянул ручки к этому мужчине. И Лена знала — это не Илья, который ушёл полгода назад, оставив после себя только пустоту в её душе и зубную щётку в стакане. Это кто-то другой. Сильный. Надёжный. Тот, кто не бросит.

— Ма-а-а-м, — донеслось из-под одеяла.

Лена открыла глаза. Рядом, уткнувшись носом ей в плечо, сопел Ваня. Ему было два года. Светлые волосы торчали во все стороны, как одуванчик после дождя. Он уже не спал — тёплая ладошка лежала на Лениной щеке, и голубые глаза смотрели серьёзно и требовательно.

— Мама, — повторил Ваня. — Вставай.

Лена притянула его к себе, поцеловала в макушку. Пахло от сына молоком и детским шампунем — запах, который она могла узнать из тысячи. Она лежала, чувствуя, как сон медленно отпускает, унося с собой образ того незнакомца. Жалко. Хороший был сон. Правильный.

— Доброе утро, мой зайчик, — прошептала она. — Дай маме проснуться.

Она села на кровати, кутаясь в халат, который когда-то был синим, а теперь отдавал благородной сединой после ста стирок. Ваня тут же переполз к ней на колени и устроился свесив ноги. Квартира пахла кофе — Лена научилась ставить таймер на кофеварку, и это было лучшее изобретение человечества после подгузников с застежками.

— А баба плидёт? — спросил Ваня, играя с пуговицей на халате.

Лена посмотрела на часы. Половина девятого. Мама должна была прийти в десять.

— Придёт, — вздохнула она. — Ненадолго.

— Ненадолго? — Ваня нахмурился, пытаясь осмыслить это понятие.

— Часа на три — ответила Лена.

Они перешли на кухню. Лена заварила кашу — овсянку с яблоком, потому что Ваня любит, когда «жёлтенькое плавает». Пока каша заваривалась, она успела налить себе кофе. Обычное утро в обычной двушке на окраине Челябинска.

За окном висело низкое октябрьское небо цвета несвежей простыни. Берёзы во дворе уже облетели, только кое-где на ветках трепетали жёлтые лоскуты. Детская площадка мокла после вчерашнего дождя. Лена работала копирайтером на фрилансе — платили немного, зато можно было сидеть дома. Илья, бывший муж, ушёл полгода назад к какой-то администраторше из фитнес-клуба, оставив на прощание фразу: «Ты слишком много ноешь». Лена тогда не заплакала — она подождала, пока Ваня уснёт, села на кухне, налила себе красного вина и прорыдала ровно сорок минут. Потом вытерла лицо и поклялась, что больше не будет плакать из-за мужиков. Сдержала слово ровно на три недели. Потом снова плакала, но уже в душе, чтобы Ваня не слышал.

Мама пришла ровно в десять. Нина Павловна — женщина невысокого роста, неиссякаемой энергии и железобетонной убеждённости, что её дочь не способна прожить и дня без материнского контроля. Она стояла на пороге в своём пальто с каракулевым воротником, которое носила уже лет десять, но выглядело оно так, будто купили его вчера. Волосы уложены в аккуратную седую причёску, сумка через плечо — та самая, кожаная, ещё советская, с застёжкой-крокодильчиком. От мамы пахло пирогами — буквально. Пирогами, «Красной Москвой» и чем-то аптечным, неуловимым.

— Ну что, — сказала Нина Павловна, переступая порог и с ходу снимая пальто, — давай, иди уже по своим делам. Я Ваней займусь.

— Мам, я просто в магазин. На полчаса.

— Тьфу, — махнула рукой Нина Павловна. — Я часа на три пришла, как договаривались. Иди не торопись. И возьми себе что-нибудь вкусненькое. Ты вон худая какая, смотреть страшно. Этот твой Илья... — она не договорила, но Лена и так знала.

— Мам, не надо про Илью.

— А что про него говорить? Козёл он, и всё. А ты красавица у меня, найдётся ещё хороший человек. Не век же одной мыкаться.

Лена не стала спорить. Спорить с мамой было всё равно, что спорить с законом всемирного тяготения — можно, конечно, но результат будет предсказуем. Она чмокнула Ваню в макушку (он сидел на ковре, листая книжку с картинками), накинула куртку, сунула в карман телефон, ключи, кошелёк и вышла в подъезд.

Лестница пахла кошками и чьими-то щами. Лампочка на площадке моргала с таким ритмом, что можно было танцевать техно. Лена спустилась на первый этаж, толкнула тяжёлую дверь — и октябрьский воздух ударил в лицо, свежий, холодный, с примесью мокрой листвы и бензина от припаркованных машин.

Дорога в «Магнит» занимала семь минут, если идти быстрым шагом, и двенадцать, если неспешно. Лена выбрала средний темп — она не торопилась, но и мёрзнуть не хотела. Ветер дул с Уральских гор, которые отсюда, конечно, не были видны, но их присутствие ощущалось в каждом порыве — жёстком, колючем, вышибающем слезу.

Она шла мимо панельных домов, мимо остановки, где кучковались люди, мимо ларька с шаурмой, который работал круглосуточно и пах так, что даже сытый человек начинал хотеть есть. Мысли текли лениво. Что купить? Молоко, хлеб, творог — Ване нравится творог. Может быть, взять ему йогурт? Или не надо, он в прошлый раз половину вылил на диван. А диван теперь пахнет йогуртом, и никакие народные средства не помогают.

Она подумала об Илье. Нет, не о том, что скучает, а так — механически. О том, что если бы он остался, сейчас бы сидел дома, смотрел телевизор и ждал, пока она принесёт продукты. И, скорее всего, не спросил бы, тяжело ли ей. А потом вспомнила свой утренний сон. Тот мужчина — без лица, но с тёплыми ладонями и спокойным голосом. Глупости. Сказки для взрослых девочек, которые развелись и теперь спят одни.

«Магнит» встретил её запахом хлорки, дешёвой выпечки и кассового тепла. Она взяла корзину — ту, что поменьше — и двинулась в сторону молочной секции. Магазин был почти пустым. В десять утра в субботу нормальные люди либо спали, либо уже уехали за город.

Молочная секция находилась в дальнем углу. Здесь было холоднее — холодильники гудели ровно и убаюкивающе. Лена взяла пакет молока, потом творог — два, потому что мама всё равно сделает замечание, что «мало взяла», — потом сметану. В голове автоматически складывалась сумма: «примерно четыреста рублей, плюс-минус».

Она уже повернулась, чтобы идти к кассе, когда заметила на нижней полке кефир. Мама любит кефир. Лена присела на корточки, потянулась за бутылкой — и в этот момент мир дёрнулся.

Сначала она подумала, что у неё закружилась голова. Но она не вставала — она сидела на корточках. А пол под ней двигался. Кафельная плитка — обычная, серая, с мелкими трещинами — вдруг стала нечёткой. Словно кто-то взял ластик и начал стирать края. Потом плитка пошла рябью, как вода в озере, когда бросаешь камень. Потом она засветилась.

Свет шёл откуда-то из-под пола. Он был не белым и не жёлтым, а каким-то неправильным — фиолетово-золотисто-синим, как бензиновая плёнка в луже, только в сотню раз ярче. И пахло резко, непривычно — озоном, как после грозы, и одновременно чем-то сладким, приторным.

«У меня галлюцинации, — спокойно подумала Лена. — Недосып, стресс. Надо к врачу».

Она попыталась встать, но тело не слушалось. Ноги приросли к этому мерцающему полу. Мерцание усиливалось, поднималось от ног вверх, обвивало её, как змея, тяжёлое, плотное, почти осязаемое. Лена хотела закричать — и не услышала собственного голоса. В ушах зазвенело — тонко, пронзительно, на грани боли. Корзина с продуктами выпала из рук, стакан сметаны покатился по полу.

А потом пол исчез.

Она падала. Не вниз — это было падение во всех направлениях сразу. Её тело выгибалось, крутилось, каждый сантиметр кожи чувствовал, как пространство меняется — становится то упругим, как резина, то жидким, как вода. Воздух закончился. Вместо воздуха в лёгкие затекало это… ничто.

«Ванечка», — успела подумать Лена, и в этот момент что-то ударило её по спине, и она полетела кувырком, задевая плечом что-то твёрдое и шершавое.

Боль пришла не сразу. Сначала была темнота. Потом — сырость. Потом — запах. О, этот запах. Он был совершенно другим. Не магазинным, не городским. Он пах землёй — настоящей, лесной, перепревшей листвой и мхом. Пах хвоей — густо, смолисто, так, что защипало в носу. И ещё — дымом. Далеко, но отчётливо, будто где-то горел костёр.

Лена лежала на животе, уткнувшись лицом в мягкий, влажный мох. Где-то над головой шумели деревья — тяжело, мощно, словно дышало само древнее существо. Она пошевелила пальцами — слушались. Пошевелила ногами — тоже работают.

«Жива», — это была первая мысль. Вторая: «Где телефон?»

Она обшарила карманы куртки — пусто. Джинсы — пусто. Тот самый карман, куда она сунула телефон перед выходом, был девственно пуст. Телефон пропал.

— Нет, — прошептала Лена. — Нет, нет, нет.

Паника накрыла с головой. Она представила Ваню. Ваня сидит на ковре с книжкой, мама на кухне греет чай. Они даже не знают, что с ней. Она пропала. Исчезла.

«Встань, — приказала она себе. — Встань и иди».

Она встала. Ноги тряслись, но держали. Куртка была порвана на локте. В волосах запутались хвоинки. Лена сделала шаг. Второй. Третий. Лес молчал — птицы не пели, не трещали сучки. Только ветер гулял в кронах да где-то далеко, очень далеко, стучал топор.

Она шла, раздвигая руками папоротник, который доходил ей до пояса. Прошла мимо огромного валуна, поросшего лишайником, перешагнула через упавший ствол. А потом лес закончился.

Она вышла на поляну — и замерла. Поляна была огромной, окружённой соснами, как стражниками. В центре стояли дома — длинные, низкие, с двускатными крышами, покрытыми дёрном. Из конька одного из домов торчала резная голова дракона. Вокруг суетились люди — высокие, широкоплечие, в грубой одежде из кожи и меха. Мужчины с бородами, женщины в длинных платьях с металлическими застёжками. В воздухе пахло дымом, варёным мясом и потом.

Лена стояла на краю поляны, и её заметили.

Сначала один — мужчина, таскавший брёвна. Он замер с бревном на плече и уставился на неё. Потом — женщина у костра, помешивавшая что-то в огромном котле. Потом — все. Тишина накрыла поляну.

Из самого большого дома вышел мужчина. Он был выше остальных на голову, а то и на две. Рыжие волосы стянуты в низкий хвост, борода густая, с проседью на подбородке. Одежда: кожаные штаны, заправленные в высокие сапоги, шерстяная рубаха, поверх — жилет из меха неведомого зверя. На поясе — топор. Настоящий, боевой, с широким лезвием.

Он подошёл к Лене медленно, не спеша, и остановился в трёх шагах. Глаза — серые, как небо над Челябинском в ноябре — смотрели внимательно. Потом он обернулся к своим и сказал что-то на языке, которого Лена почти не понимала. Короткие, рубленые слова, похожие на удары топора по дереву. Ему ответили гулом одобрения.

Мужчина снова повернулся к Лене. Взял её за подбородок — осторожно, но твёрдо — и повернул лицо сначала в одну сторону, потом в другую. Лена не сопротивлялась. Она вообще перестала что-либо понимать с того момента, как пол в «Магните» засветился.

— Ярл Олаф, — сказал он, ткнув себя в грудь. — Олаф Харальдссон. — И указал на неё. — Ты. Жена. Пророчество. Месяц.

Лена открыла рот. Закрыла. Открыла снова.

— Мне нужно домой, — выдохнула она. — У меня сын. Ему два года. Понимаете? Ребёнок. Я не могу здесь оставаться.

Олаф нахмурился. Не потому, что не понял — он явно что-то понимал, — а потому, что её голос дрожал. Он убрал руку, отошёл на шаг и обвёл рукой поляну, дома, людей.

— Портал, — сказал он. — Луна. Полный круг. Тридцать дней. — Он поднял одну руку, растопырив пальцы, потом сложил их в кулак и снова растопырил. Тридцать. — Потом — портал. Ты уйти. Если жить.

— Если жить? — переспросила Лена. — Что значит «если жить»?

Олаф не ответил. Он повернулся и пошёл к своему дому, бросив через плечо что-то женщинам. Две из них подошли к Лене — молодые, крепкие, с косами, уложенными вокруг голов. Одна взяла её за руку, что-то сказала — без злобы. Вторая обошла сзади и легонько подтолкнула в спину.

Лену привели в один из домов — поменьше, без драконьей головы. Внутри пахло шерстью и сушёными травами. На земляном полу лежали шкуры — медвежьи, волчьи, оленьи. В углу стояла деревянная кровать, застеленная чем-то тёплым.

Женщина с низким голосом указала на кровать и вышла.

Лена села на край. Шкуры были жёсткими, но тёплыми. Она обхватила себя руками и уставилась в стену, где висел гобелен с кораблями и мужчинами с топорами.

«Я попала в мир викингов. Это не может быть реальностью».

Но шкуры пахли реально. И дым — реально. И страх — холодный, липкий, поднимающийся от живота к горлу — он был самым реальным из всего.

Дверь отворилась. Вошёл Олаф. В руках — деревянная миска с паром. Поставил перед Леной на ящик. В миске была каша с мясом. Пахло аппетитно, но Лену тошнило.

— Ешь, — сказал он. Это слово она поняла.

— Не хочу.

Олаф сел напротив неё на корточки, так что их глаза оказались на одном уровне. Смотрел долго, молча. Потом медленно, разделяя каждое слово, произнёс:

— Ты. Нужна. Живая. Пророчество. Месяц. Потом — сын. Твой сын. Два года.

Он повторил её слова — про сына и два года. Значит, запомнил. Лена почувствовала, как к горлу подступает ком.

— Я должна вернуться к нему, — прошептала она. — Вы не понимаете. Он один. У него никого нет, кроме меня.

Олаф молчал. Потом встал, поправил топор на поясе.

— Ешь, — повторил уже тише. — Или умрёшь.

Дверь закрылась.

Лена сидела, глядя на миску. Каша остывала. В горле стоял ком. Она думала о Ване — о его светлых волосах, о том, как он говорит «мама», о том, как он тянет ручки. «Если я умру, он останется один. Через месяц он забудет, как я пахну. Через два — как я выгляжу. Через год — что я вообще существовала».

Лена взяла ложку — деревянную, грубо вырезанную. Зачерпнула кашу. Пожевала. Мясо было жёстким, каша пресной. Но она жевала, глотала, жевала снова. Слёзы текли по щекам, капали в миску. Она не вытирала их.

Закончив, поставила пустую миску на ящик, легла на шкуры и свернулась калачиком. Шерсть кололась в щёку. За стеной слышались голоса — гулкие, низкие, чужие. Лена закрыла глаза и попыталась представить Ваню. Его запах — детский шампунь. Его смех.

Она не знала, сколько прошло времени. Может, час. Может, три. Когда она открыла глаза, за щелями между брёвнами было темно. Ночь.

Она лежала без сна, слушая, как воет ветер, а где-то вдалеке — волк. Или собака. Плакать больше не было сил. Просто лежала и смотрела в потолок, где плясали отблески догорающего огня.