Пролог: Тихий человек на улице Вязов

Посвящается Бонифацию, прожившему семнадцать лет и ни разу не поймавшему мышь, потому что был занят более важными делами – например, лежанием на свежих газетах

Улица Вязов начиналась от старой водонапорной башни и заканчивалась тупиком, упираясь в железнодорожную насыпь. В этом тупике, в самом его конце, где уже не росли вязы – одни только тощие тополя, пережившие все мыслимые и немыслимые ураганы, – стояло здание городской библиотеки имени Салтыкова-Щедрина. Здание было дореволюционной постройки, с толстыми стенами, высокими потолками и такими глубокими подоконниками, что на них можно было лежать, свернувшись калачиком, если ты, конечно, кот. Или библиотекарь, решивший вздремнуть в обеденный перерыв.

Библиотекаря звали Виктор Павлович. Было ему шестьдесят три года, из которых тридцать пять он проработал здесь, в библиотеке. Начинал ещё при Советском Союзе, когда книги выдавали по формулярам, а читатели писали требования на специальных бланках. Пережил девяностые, когда библиотеку топили два раза, а книги из подвала спасали всем миром – носили ведрами, сушили на верёвках во дворе, как бельё. Пережил нулевые с их компьютерами и интернетом, когда все вдруг решили, что бумажная книга умрёт. Не умерла. И он не умер. И библиотека не умерла – выстояла, как те тополя за окном, корявая, облупившаяся, но живая.

В то утро, с которого начинается эта история, Виктор Павлович проснулся в половине седьмого, как всегда. Посидел на кровати, привыкая к новому дню. За окном было серо – то ли поздняя осень, то ли ранняя зима, середина ноября, когда уже выпал снег, но ещё не замёрз, и всё вокруг было мокрым, хлюпающим, неопределённым. Он надел халат, вышел на кухню, поставил чайник. На столе, стояла фотография в деревянной рамке. Рыжий кот сидел на стопке книг и смотрел в объектив с тем выражением, какое бывает у котов, которым надоело позировать, но они терпят ради хозяина. Бонифаций. Боня. Семнадцать лет – по кошачьим меркам почти век. Он умер пять лет назад, тихо, во сне, как и положено праведнику. Виктор Павлович не заводил другого кота. Не потому, что не мог – просто казалось, что это будет предательством. Боня был не просто котом. Боня был частью жизни, частью квартиры, частью вечеров, когда Виктор Павлович читал вслух, а кот лежал у него на коленях и щурился на лампу.

– Доброе утро, – сказал Виктор Павлович фотографии по привычке.

Чайник закипел. Он заварил чай – обычный, чёрный, без сахара, потому что сахар врач запретил ещё пять лет назад, а Боне было всё равно, с сахаром или без. Сел за стол, отхлебнул. За окном прошла женщина с собакой – пудель в смешном комбинезоне. Потом проехала машина, разбрызгивая слякоть. Потом начался мелкий дождь со снегом. Обычное утро обычного человека в обычном городе, каких тысячи по этой стране.

Библиотека встречала его запахом. Это был особенный запах, который Виктор Павлович перестал замечать лет через пять работы, а потом, когда однажды уехал в отпуск к сестре в другой город, вдруг понял, что скучает именно по нему. Запах старой бумаги, библиотечной пыли, типографской краски и ещё чего-то неуловимого – то ли клея, которым когда-то подклеивали книги, то ли дерева, из которого сделаны стеллажи, то ли просто времени, остановившегося здесь много лет назад и так и не решившего, куда двигаться дальше.

– Виктор Павлович, здравствуйте!

Из-за стойки высунулась голова Леночки – молодой библиотекарши, которая работала здесь всего три года и всё ещё удивлялась, что люди читают книги. Леночка была хорошей девушкой, но, по мнению Виктора Павловича, слишком шумной. Она носила яркие свитера, громко разговаривала по телефону и постоянно что-то жевала.

– Здравствуй, Лена.

– А у нас пополнение! Из района привезли. Целых пять коробок. Я в подсобку поставила. Там такое… – Она закатила глаза, что должно было означать либо восторг, либо ужас. С Леночкой никогда нельзя было понять сразу.

– Что именно?

– Книги. Старые. Из какой-то школы, которую закрыли. Там и учебники, и художественная литература, и вообще… В общем, вы посмотрите. Может, что-то оставим, а что-то сразу на списание.

Виктор Павлович вздохнул. Разбор новых поступлений был его любимым делом и одновременно самым грустным. Любимым – потому что можно было перебирать книги, листать их, чувствовать под пальцами шершавые страницы. Грустным – потому что половина привезённого отправлялась в макулатуру. Не потому, что книги были плохими, а потому что их никто не читал. Школьные библиотеки закрывались по всей области, и книги, простоявшие на полках по сорок лет, оказывались никому не нужны.

Он прошёл в подсобку. Пять картонных коробок, заклеенных скотчем, стояли у стены. Виктор Павлович снял пальто, повесил на крючок, достал канцелярский нож и вскрыл первую коробку.

Сверху лежали учебники. Физика за восьмой класс, 1978 год. Алгебра за шестой, 1982-й. «Родная речь» за третий, с портретами Ленина и Сталина на форзаце – видимо, очень старая, ещё сталинских времён. Он отложил учебники в сторону – это сразу в макулатуру, кому сейчас нужна физика сорокалетней давности. Под учебниками оказались книги. Тонкие брошюры из серии «Библиотека приключений», собрания сочинений забытых писателей, несколько детективов Донцовой в мягких обложках – это уже девяностые, видимо, школа докупала что-то для старшеклассников.

Виктор Павлович работал медленно, вдумчиво. Каждую книгу он осматривал, проверял состояние переплёта, заглядывал на последнюю страницу – не вырезан ли штамп. Некоторые он откладывал в стопку «на подумать» – может, и возьмёт кто-нибудь. Большинство отправлял во вторую стопку – «в макулатуру».

Третья коробка оказалась самой интересной. Здесь лежали книги явно из чьего-то личного собрания – их подклеили, прежде чем отдать в школу, а может, и в школе подклеивали. Виктор Павлович нашёл дореволюционное издание стихов Некрасова с ятями, «Историю государства Российского» в трёх томах, сильно потрёпанную, и несколько книг на иностранных языках – немецком, французском. Это, пожалуй, стоило оставить. Может, краеведческий музей заинтересуется.

Он уже почти закончил, когда на дне коробки, под слоем газет, которыми когда-то перекладывали книги, обнаружил последнюю. Она была в тёмном переплёте – коленкоровом, как говорили раньше, тёмно-зелёном, почти чёрном. Без названия на корешке. Без каких-либо опознавательных знаков вообще. Виктор Павлович взял её в руки – книга была тяжёлой, плотной, с хорошей бумагой. Открыл титульный лист – пусто. Ни названия, ни автора, ни года издания. Только внизу, едва заметно, выцветший библиотечный штамп: «Списано».

– Странно, – сказал он вслух.

Леночка заглянула в подсобку:

– Что там?

– Да вот, книга без названия. Откуда она?

– А я откуда знаю? Я ж говорю, из школы привезли. Может, из каких-то спецхранов. Там же в советское время много чего было.

Виктор Павлович полистал книгу. Страницы были исписаны мелким шрифтом, без иллюстраций, сплошной текст. Он пробежал глазами по первой странице: «И был тот вечер тих, и шёл странник по дороге, и встретил старика, который сидел у обочины и плел лапти. И сказал старик: „Откуда ты, человече? Не из нашего ли уезда?“ А странник ответил…»

– Похоже на что-то дореволюционное, – сказал Виктор Павлович. – Стилизация под девятнадцатый век.

– Оставляем?

– Оставляем. Надо будет в каталог внести. Пусть хоть под условным названием числится.

Он положил книгу на стол, поверх других «сомнительных», и продолжил разбор. Но книга не отпускала. Каждые несколько минут он ловил себя на том, что смотрит на неё, на этот тёмный переплёт, на потёртые уголки. Было в ней что-то… Он не мог подобрать слова. Что-то знакомое. Будто он уже держал её в руках, хотя точно видел впервые.

Обедал Виктор Павлович всегда в одно и то же время – с часу до двух. Леночка подменяла его на выдаче, а он уходил в подсобку, где стояли старенький диван, холодильник и электрический чайник. Обед был скромным: бутерброд с сыром, яблоко и чай. Он ел медленно, думая о своём. О том, что надо бы позвонить сестре, давно не звонил. О том, что крыша в библиотеке опять течёт, когда тает снег, – надо писать заявление в городскую управу. О том, что молодёжь перестала читать, а те, кто читает, читают всё больше электронное, и библиотеки скоро станут никому не нужны, как те школьные книжки из коробок.

После обеда он вернулся к разбору. Книга без названия по-прежнему лежала на столе. Он взял её, открыл наугад, прочитал несколько абзацев. Речь шла о каком-то уездном городе, о купцах, о ярмарке. Написано было живо, сочно, с деталями – чувствовалось, что автор знал, о чём пишет. Или очень хорошо изучил материал.

Виктор Павлович зачитался. Он не заметил, как стрелка часов перевалила за три, как Леночка заглядывала в подсобку и махала рукой – мол, я пошла, закрывайте сами. Он сидел за столом, перелистывал страницы и не мог оторваться. История была простая: странник идёт по губернии, встречает разных людей, слушает их истории, записывает в тетрадку. Но написано было так, что хотелось читать ещё и ещё.

– Надо же, – пробормотал он. – А ведь хорошая книга. Почему её не издавали?

Он дошёл до места, где странник останавливается на ночлег у старухи в избе. Старуха рассказывает ему про свою жизнь, про мужа, который утонул в реке, про детей, которые разъехались по городам, про кота, который у неё был – рыжий, ленивый, любил спать на печи. Виктор Павлович улыбнулся – про кота было написано тепло, с любовью. Он провёл пальцем по строке: «И был у неё кот, рыжий, как осенний лист, и глаза у него были зелёные, как незрелый крыжовник…» Мир вокруг дрогнул.

Виктор Павлович замер. Ему показалось, или комната действительно качнулась? Он поднял голову – подсобка была на месте: стол, диван, холодильник, стеллажи с книгами. Всё обычно. Но в ушах заложило, как в самолёте при взлёте. Он сглотнул – не прошло. Заложило сильнее. И тут он понял, что пахнет иначе. Раньше пахло библиотекой – бумагой, пылью, чуть-чуть кофе от Леночкиной кружки. Теперь пахло иначе. Сыростью, деревом, дымом – не сигаретным, а печным, берёзовым. И ещё чем-то, от чего защипало в носу: полынью. Так пахнет полынь в поле, если растереть листья между пальцами. Виктор Павлович моргнул. Он стоял на дороге. Не на асфальтовой дороге перед библиотекой, а на просёлочной, глинистой, размытой дождями. По краям росли берёзы – не тополя, а именно берёзы, белые, с облупившейся корой. Вдали виднелась колокольня – деревянная, старая, с покосившимся крестом. Солнце садилось, и было оно совсем не таким, как в ноябре в его городе: большое, красное, летнее. Виктор Павлович посмотрел на свои руки. В руках была книга. Та самая, без названия. Он открыл её – пальцы дрожали – и прочитал: «И был тот вечер тих, и шёл странник по дороге, и встретил старика, который сидел у обочины и плел лапти». Он поднял голову. В двадцати шагах от него, на обочине, сидел старик. Настоящий, в лаптях, в домотканой рубахе, с седой бородой. Старик плел лапти – ловко так, быстро, пальцы мелькали. И смотрел на Виктора Павловича.

– Ты откуда такой взялся, мил-человек? – спросил старик. Голос у него был скрипучий, но добрый. – Не из нашего ли уезда?

Виктор Павлович открыл рот и закрыл. Открыл снова. Ни одного слова не пришло в голову. Он стоял посреди просёлочной дороги с книгой в руках, и смотрел на старика, плетущего лапти, и не мог понять – то ли он сошёл с ума, то ли уснул, то ли случилось что-то такое, чего не может быть, потому что не может быть никогда.

– Эй, – сказал старик. – Ты чего молчишь? Аль язык проглотил?

– Я… – голос Виктора Павловича прозвучал хрипло, чуждо. – Я из города.

– Из какого города? – старик прищурился. – Из губернского, что ли?

– Из… – Виктор Павлович понял, что не знает, как называется город, в котором он живёт, в терминах этого мира. – Из областного центра.

– Центра? – старик покачал головой. – Чудно говоришь. Центр… У нас центр – это уездный город, значит. А ты, я гляжу, одет чудно. И книжка в руках. Ты из книжных странников, что ли?

– Из каких?

– Из книжных. Есть такие, говорят, ходят по земле, книги читают. Не глазами читают, а кожей, значит. Кожей чувствуют, что в книге написано. Ты такой?

Виктор Павлович посмотрел на книгу. Потом на старика. Потом на дорогу, на берёзы, на колокольню вдалеке. Сердце колотилось где-то в горле.

– Я не знаю, – честно сказал он. – Я просто открыл книгу.

– Открыл книгу, – повторил старик. – И попал сюда? Бывает. Редко, но бывает. Я за свою жизнь только одного такого видел, лет сорок назад. Тоже книжный странник был. Пожил у нас с месяц, потом ушёл. В книгу свою и ушёл, говорят.

Виктор Павлович сделал шаг вперёд. Ноги слушались плохо – казалось, что земля под ними зыбкая, ненастоящая. Он подошёл ближе к старику, присел на корточки.

– Скажите… это сон?

– А ты щипни себя, – усмехнулся старик. – Коли проснёшься – значит сон. А коли нет – значит явь.

Виктор Павлович ущипнул себя за руку. Было больно. Очень больно. Он не проснулся.

– Не сон, – сказал он растерянно.

– Стало быть, не сон. Ты книгу-то закрой.

Виктор Павлович послушно закрыл книгу. Мир вокруг дрогнул снова – и он стоял в подсобке, за столом, среди коробок с макулатурой. За окном было темно – ноябрьские сумерки. Часы показывали половину шестого. Он сидел, тяжело дыша, и смотрел на книгу в своих руках. На тёмно-зелёном переплёте, там, где раньше ничего не было, проступили буквы. Золотым тиснением, чуть потускневшим от времени, было выведено: «Хроники забытых губерний».

– Ничего себе, – сказал Виктор Павлович в пустоту подсобки.

Он не помнил, как закрыл библиотеку, как шёл домой, как открывал дверь. Очнулся уже на кухне, с чашкой остывшего чая в руках. Книга лежала на столе, рядом с фотографией Бонифация. Виктор Павлович смотрел то на книгу, то на кота, и в голове у него был полный хаос.

– Этого не может быть, – сказал он вслух. – Этого просто не может быть.