Глава 1

В то утро я велела не седлать мне лошадь. Вместо этого, накинув на плечи лишь легкую шаль, я вышла в сад через маленькую калитку, что вела прямо от кухни. Платье из некрашеного льна было самого простого кроя, без корсета и тяжелых юбок – в нем было легко дышать, и подол мягко касался травы, еще влажной после ночной росы.

Сад встретил меня стеной теплого воздуха, прогретого солнцем, стоявшим уже высоко. Поздняя весна в этом году выдалась на славу. Воздух был густым и сладким – так пахнет только в мае, когда цветут яблони и черемуха, а под ногами уже пробивается первая зелень пряных трав. Я шла не спеша, позволяя шлейфу платья путаться в молодой мяте и мелиссе, что разрослась у самой дорожки, выложенной плоским серым камнем.

Под ногами хрустнула веточка, и я остановилась у старого куста шиповника. Он уже выпустил тугие бутоны, розовые на кончиках. Я провела пальцем по шипу, но не укололась – только почувствовала гладкую кору и легкое тепло, исходившее от живого дерева.

За моей спиной бесшумно прошуршало, и я обернулась. Это просто ветер, подумала я, хотя ветра не было. В саду всегда есть свои звуки и свои движения.

Я дошла до небольшого пруда, выкопанного еще моим дедом. Вода в нем была темной и спокойной, как зеркало, в котором отражалось белое облачко, плывущее по синему небу. На поверхности покачивались широкие листья кувшинок, но цветов еще не было – появятся к середине лета.

Присев на скамью, вросшую в землю возле воды, я сорвала травинку и задумчиво зажала ее в зубах. Где-то вдалеке, за стеной сада, глухо стучал топор – работники чинили ограду для скота. А здесь, в моем убежище, было тихо. Только шмель деловито гудел над крокусами, выбравшимися на солнце у самого камня.

Я думала о том, что скоро придет пора готовить настои. Молодые побеги крапивы уже поднялись, и их нужно будет собрать до того, как они огрубеют. Ромашка только набирала цвет, но ее крошечные головки уже клонились к солнцу. Магия этого места была тихой, домашней. Не той, что требует чертежей и заклинаний в башнях, а той, что течет в соке деревьев и в моей собственной крови, делая меня частью этого круговорота.

Я просидела так, наверное, с полчаса. Солнце поднялось выше, и тени стали короче. Пора было возвращаться в дом, к счетам и распоряжениям по кухне. Но уходить не хотелось.

Встав, я отряхнула юбку от приставших травинок и пошла обратно, но другой дорогой – мимо цветущих вишен. Легкие белые лепестки сыпались мне на плечи и волосы, застревали в складках льна. Когда я проходила под низко склоненной веткой, одна из них, словно невзначай, коснулась моей щеки, оставив на коже едва уловимый цветочный аромат.

У самой калитки я остановилась и обернулась, чтобы взглянуть на сад еще раз. Он спал под солнцем, полный соков и сил, обещая к осени щедрый урожай яблок, слив и терпких ягод.

Калитка тихо звякнула за моей спиной, и я ступила на плиты внутреннего двора. Солнце здесь пекло уже совсем по-летнему, нагревая камень до белизны, и воздух над конюшней чуть заметно дрожал. От сада меня отделяла теперь лишь эта стена, но ощущение было такое, будто я перешагнула порог двух разных миров.

В дом я вошла через кухню, как и вышла. Там было жарко, пахло свежим хлебом и тушеными травками – поваренок, румяный парнишка лет пятнадцати, сосредоточенно мешал что-то в большом котле. Увидев меня, он дернулся было поклониться, но я лишь махнула рукой: продолжай. Здесь, внизу, я никогда не требовала церемоний.

Марта ждала меня в малой гардеробной, примыкавшей к моей спальне. Невысокая, круглолицая, с руками, всегда пахнущими сухим мылом и лавандой, она служила мне еще с тех пор, как я сама была девчонкой.

– Прогулка удалась, госпожа? – спросила она, уже расстегивая крючки на спине моего льняного платья.

– Удалась, – ответила я, глядя, как она ловко подхватывает тяжелую ткань, не дав ей упасть на пол. – Сирень у пруда вот-вот зацветет. Завтра надо будет послать кого-нибудь нарвать, для спальни.

Марта согласно кивнула и помогла мне высвободиться из платья окончательно. Я осталась в тонкой нижней рубашке и чувствовала, как приятно прохладный воздух комнат касается кожи, еще хранившей тепло солнца.

– Какое? – спросила она, кивая на раскрытый шкаф.

– Вот это, – я указала на платье из мягкой синей шерсти, тонкой, почти как шелк. Домашнее, с широкими рукавами, которые так удобно подворачивать, когда садишься с книгой или с письмом.

Марта помогла мне одеться, расправила складки на плечах, поправила пояс, который я всегда завязывала сама – простой, витой шнурок. Волосы мои, выбившиеся из пучка во время прогулки, она перехватила новой лентой, но распускать не стала, лишь убрала выбившуюся прядь.

– Обед подавать в малую гостиную, госпожа? – уточнила она, отступая на шаг и оглядывая меня с привычной, почти материнской заботой.

– Да, Марта. Я буду там.

Она вышла, а я еще мгновение постояла у окна, глядя во двор, где конюх вел на водопой мою серую кобылу. День тек медленно, как мед по сотам, и мне не хотелось подгонять его.

Малая гостиная была моей любимой комнатой, особенно в такие часы, когда весь дом затихал после полудня. Небольшая, с окнами, выходящими в тот самый сад, откуда я только что пришла, она была обставлена просто: круглый стол, два мягких кресла у камина (хотя огонь сегодня не разводили), высокий узкий шкаф с книгами в кожаных переплетах и пара подсвечников на подоконнике.

На столе уже была накрыта скатерть – белая, с вышивкой по краю, которую сделала еще моя бабка. Марта знала, что я не люблю, когда в гостиной суетятся во время моей трапезы, поэтому все принесли заранее.

Я села спиной к окну, чтобы свет падал на стол, но не слепил глаза. Обед был простым: холодный суп из щавеля с яйцом, запеченное под сыром филе речной рыбы, которую утром принесли с деревенского пруда, и свежий хлеб с маслом. Графин с разбавленным водой вином чуть отпотел на прохладном воздухе.

Я ела медленно, неторопливо отламывая кусочки хлеба и макая их в янтарное масло. В гостиной было тихо. Только где-то за стеной мерно тикали часы в прихожей, да изредка доносился приглушенный голос прислуги из дальних коридоров. Никто не входил, не спрашивал, не требовал внимания.

В окно было видно, как ветер играет с ветвями старого дуба, растущего на границе сада. Листва его только-только набрала полную силу, став густой и сочной. Я смотрела на эту зелень, на кусочек неба в просвете между ветвями, и чувствовала, как внутри меня разливается то же самое спокойствие, что царило в этом доме, в этом саду, в этом дне.

Мысли текли лениво, не задерживаясь. О том, что пора бы написать ответ кузине, которая звала в гости в столицу. О том, что крыжовник в этом году, кажется, даст небывалый урожай. О том, что сегодня вечером можно будет взять с полки ту книгу баллад, которую я давно откладывала для особого случая.

Доев рыбу, я отодвинула тарелку и налила себе еще полбокала вина. Пить не хотелось, но держать в руках прохладный стеклянный бокальчик было приятно. Я откинулась на спинку стула и просто сидела, глядя перед собой пустым, рассеянным взглядом.

Никуда не надо было спешить. Никто не ждал от меня решений или действий. Я была одна в этом тихом, светлом доме, и мне было хорошо. Так хорошо, что даже дышать хотелось медленнее, чтобы не расплескать это чувство.

Глава 2

Я сидела в малой гостиной, откинувшись на спинку стула, и рассеянно водила пальцем по прохладной поверхности бокала. В окно лился золотистый свет, где-то за стеной мерно тикали часы, и в этой тишине я вдруг поймала себя на мысли, что уже почти не помню, как звучит этот бесконечный трезвон офисных телефонов, похожий на назойливых мух.

Три года. Или четыре? Я сбилась со счета. Здесь время текло иначе – не в задачках и дедлайнах, а в восходах, цветении яблонь и первом снеге.

Раньше, в прошлой жизни, я точно так же сидела по вечерам в съемной однушке на окраине спального района. Только тогда в руке был пластиковый стаканчик с остывшим кофе из автомата, а за окном – серая стена соседней многоэтажки и гул трассы, не смолкающий даже ночью. Я включала на ноутбуке ролики с видами английских поместий или итальянских вилл, выключала звук и просто смотрела, как ветер колышет траву на бескрайних лугах. Мечтала о тишине. О доме, где не нужно никуда бежать. О саде, в котором можно гулять часами, не думая о том, что завтра в девять надо сдавать отчет.

Тогда это казалось несбыточной сказкой. Роскошью, доступной только героиням книг или наследницам фамильных состояний. А я была просто офис-менеджером тридцати трех лет, которая копила на ипотеку и каждое утро давилась в метро.

И вот однажды утром я проснулась в теле женщины с каштановыми волосами, рассыпанными по подушке, и карими глазами, которые смотрели на меня из серебряного зеркала в тяжелой дубовой раме. Комната пахла сушеными травами и воском, а за окном – за настоящим окном с распахнутыми ставнями – пели птицы и колыхалась листва столетних дубов.

Я тогда подумала: это сон. Слишком красивый, чтобы быть правдой.

Я провела ладонями по лицу – новому, но уже ставшему родным, – провела по волосам, убранным в небрежный пучок, и в сотый раз удивилась, как легко и естественно я чувствую себя в этом теле. Будто оно всегда было моим. Будто те тридцать три года в душном офисе были всего лишь затянувшимся недоразумением, ошибкой судьбы, которую кто-то наконец-то исправил.

Я перевела взгляд на свои руки, лежащие на столе. Тонкие пальцы с аккуратными ногтями, ни следа гель-лака, к которому я привыкла в прошлой жизни. Зато на безымянном – простой серебряный перстень с крошечным аметистом, доставшийся мне вместе с телом. Я так и не сняла его. Он был как напоминание: это не сон, это всерьез.

В этом мире была магия. Самая разная: от бытовой, которой пользовались служанки, чтобы разжечь огонь в очаге одним щелчком, до настоящей высокой магии, что творилась в башнях Лунной Академии, куда я, честно говоря, и не стремилась. Моя магия была тихой. Я чувствовала, как в пальцах теплеет, когда я поливаю цветы, как шепчутся корни деревьев под землей, как радуется трава, когда идет дождь. Я могла продлить цветение или ускорить рост побега, если попросить – не приказать, а именно попросить, как просят живую душу.

И это было куда важнее всех отчетов и квартальных планов.

В дверь тихо постучали, и я вздрогнула, возвращаясь из глубин памяти на поверхность.

– Госпожа, убрать со стола? – Марта стояла на пороге с подносом в руках.

– Да, – кивнула я, поднимаясь. – Спасибо, Марта. Обед был чудесный.

Она улыбнулась той особенной, теплой улыбкой, какой улыбаются только своим, и принялась собирать посуду. Я же подошла к окну, раздвинула легкую штору и посмотрела на сад.

Где-то там, в той жизни, остались коллеги, которые вряд ли заметили мое исчезновение раньше, чем через неделю. Осталась мать, с которой мы виделись раз в год по великим праздникам. Осталась пустота, которую я заполняла работой и сериалами.

А здесь – здесь у меня был сад. Был дом, который с каждым днем становился все более моим. Была Марта, которая ворчала, если я не доедала суп, и конюх, который учил меня правильно седлать лошадь, и старая знахарка из соседней деревни, с которой мы обменивались рецептами настоев.

У меня была жизнь. Та самая, о которой я мечтала, сидя в душной однушке под гул трассы.

Я улыбнулась собственному отражению в оконном стекле – смутному, размытому, но такому спокойному и умиротворенному, каким мое лицо не было никогда за все тридцать три года на Земле.

– Спасибо, – прошептала я тихо, ни к кому конкретно не обращаясь. Просто в пространство. Просто потому что хотелось.

Солнце за окном склонилось ближе к горизонту, день плавно перетекал в вечер, и мне предстояло еще выбрать книгу с полки и устроиться в кресле с чашкой травяного чая. Никуда не спешить. Никого не ждать. Просто жить.

И это было лучшее, что могло со мной случиться.

Глава 3

Вечер опустился на поместье тихо и незаметно, как это бывает только поздней весной – только что солнце золотило верхушки дубов, и вот уже сумерки залили сад сиреневыми тенями, а в окнах затеплился первый мягкий свет.

Я устроилась в кресле у камина, хотя огня не разводили – в комнате и так было тепло от дневного солнца, накопленного стенами. Ноги я подобрала под себя, укрыв их пледом, который Марта неизменно клала на спинку кресла каждым вечером, даже если я клялась, что не замерзну. На коленях лежала книга – потрепанный томик баллад о северных королях, написанный еще лет двести назад. Бумага была шершавой, чуть пожелтевшей по краям, и пахла временем и чуточку лавандой – я сама перекладывала сухие цветы между страниц, чтобы книжный жучок не завелся.

В высоком подсвечнике рядом горели три свечи, их пламя чуть подрагивало от моего дыхания, когда я переворачивала страницу. За окном уже совсем стемнело, и стекло превратилось в черное зеркало, в котором отражалась я сама – расслабленная, в домашнем платье, с распущенными волосами, которые я позволила себе только потому, что никого не ждала.

Я читала балладу о том, как один северный ярл полюбил дочь горного духа, и чем дальше, тем больше сомневалась, что дело кончится хорошо. Впрочем, в балладах редко бывает иначе.

Тишину нарушил звук, которого я никак не ожидала в этот час, – легкий стеклянный звон, похожий на удар крошечного колокольчика. Я подняла голову от книги и замерла.

В воздухе, прямо посередине гостиной, на уровне моих глаз, пульсировал мягкий голубоватый свет. Он был похож на сгусток лунного сияния, только теплее, и с каждым мгновением становился все ярче, все плотнее. Магический почтовый вестник.

Я вздохнула. Вестники приходили редко – обычно с казенными извещениями или от тех немногих знакомых, кто еще помнил о моем существовании. Но в такое время? Вечером, когда весь дом уже затих?

Свет сгустился в небольшой светящийся шар, внутри которого проступили очертания сложенного листа пергамента. Шар мягко опустился на столик рядом с моим креслом, звякнул еще раз и рассыпался искрами, оставив на полированной поверхности конверт с сургучной печатью.

Я отложила книгу корешком вверх, чтобы не потерять страницу, и взяла письмо. Печать была незнакомой – какой-то витиеватый герб с двумя птицами по бокам. Перевернула конверт. На обратной стороне, выведенные изящным почерком с нажимом, значились мое имя и титул: "Леди Анне горт Заранской, в собственные руки".

Горт Заранская. Я до сих пор не до конца привыкла к этому имени. Для себя самой я оставалась просто Аней, той, что когда-то давилась в метро и считала дни до зарплаты. Но здесь, в этом мире, я была леди Анной, владелицей поместья и дальних земель на восточных склонах.

Я сломала печать. Пальцы чуть дрогнули – почему-то появилось нехорошее предчувствие. Такое же липкое и неприятное, как в прошлой жизни, когда начальник вызывал в кабинет "на серьезный разговор".

Внутри оказался плотный лист бумаги, исписанный тем же каллиграфическим почерком. Я пробежала глазами первые строки, и сердце мое ухнуло куда-то вниз, к самым пяткам.

"Дражайшая кузина Анна!

Надеемся, что наше письмо застанет тебя в добром здравии и благополучии. Представляется случай известить тебя, что дела столичные ненадолго отпускают нас в путешествие по родовым поместьям. И поскольку путь наш лежит через восточные земли, мы сочли невозможным миновать твое гостеприимное имение.

Посему послезавтра, в день Серебряной Луны, к обеду ожидай нас – меня, супруга моего лорда Корвина горт Тарайского-младшего (да, той самой столичной ветви, о которой ты, верно, слышала), а также детей наших – Амелию и маленького Теодора с их гувернанткой. Погостим у тебя, коли не прогонишь, денька три-четыре, а там и дальше в путь.

Очень жаждем познакомиться с тобой лично. Столько лет переписывались лишь по великим праздникам – пора и честь знать.

До скорой встречи, дорогая кузина.

Твоя родственница,

Ирма горт Тарайская"

Я дочитала до конца и уставилась на подпись невидящим взглядом.

Тарайские. Столичная ветвь. Та самая, что отделилась от основного рода еще два поколения назад и взяла фамилию матери, чтобы подчеркнуть связь с каким-то древним столичным родством. Я смутно помнила эти пересуды из писем покойной матери Анны – что-то о гордости, о деньгах и о том, что "они теперь считают себя выше нас, деревенщин".

И вот теперь эти "выше" едут ко мне. Послезавтра. К обеду.

Я откинулась на спинку кресла, и плед сполз с колен на пол, но я даже не заметила. Книга с балладами осталась лежать на столике рядом с ненавистным теперь письмом

Северный ярл так и не узнает, чем кончилась его история с дочерью горного духа.

Три-четыре дня. Чужие люди в моем доме. В моем тихом, спокойном доме, где каждая половица знает мою поступь, где по утрам пахнет только свежим хлебом и травами, где можно ходить с распущенными волосами и не думать о том, что скажут гости.

Я представила себе эту Ирму. Наверняка из тех столичных дам, что меряют все гербами да связями. С супругом, который будет с важным видом осматривать мои владения и мысленно прикидывать, сколько все это стоит. С детьми, которые, чего доброго, полезут в сад и поломают кусты.

А мне придется улыбаться. Принимать. Развлекать. Говорить о пустяках и делать вид, что я безумно рада "дорогим родственникам".

Я закрыла лицо ладонями и глубоко вздохнула. Вдох-выдох. Спокойствие. Я же училась этому здесь, в этом мире – не дергаться, не паниковать, не убегать в работу от проблем.

Но сейчас очень хотелось убежать. Хотя бы в сад. Или в конюшню. Или просто лечь и накрыться одеялом с головой, делая вид, что меня нет дома.

Только нельзя. Леди Анна горт Заранская не может исчезнуть, когда ей вздумается. У леди Анны есть обязанности, и прием родственников, пусть даже незваных, входит в их число.

Я опустила руки и посмотрела на свое отражение в темном окне. Женщина с каштановыми волосами и карими глазами смотрела на меня устало и чуть растерянно. Ни следа того умиротворения, что было всего час назад.

– Ну здравствуй, новая жизнь, – прошептала я в пустоту гостиной. – А я-то думала, что самое страшное осталось в метро.

Завтра с утра придется будить Марту, отдавать распоряжения по кухне, готовить гостевые комнаты, проверять белье, составлять меню, думать о том, чем развлекать столичных детей. И при этом не проклинать тот день, когда я перенеслась в этот прекрасный, тихий, спокойный мир, где теперь послезавтра нагрянут "дорогие родственники".

Я подняла плед с пола, укрылась им заново и взяла книгу. Но буквы больше не складывались в слова. Я просто сидела и смотрела на пляшущее пламя свечей, чувствуя, как тишина вокруг меня становится какой-то другой – настороженной, что ли, словно дом тоже затаился в ожидании непрошеных гостей.

В окне за моей спиной стояла непроглядная темень, и где-то там, в этой темени, ко мне уже приближались трое суток, оставшихся до конца моего покоя.