Глава 1

Весна вступила в свои права около двух недель назад, и с тех пор все вокруг взяло за правило быть непозволительно красивым и ароматным. Я — Диана, герцогиня Ластерская, к вашему сведению — брела по изумрудной тропе в своем саду, изображая глубокую задумчивость. Солнце висело низко, липкое, как варенье, и норовило засветить мне прямо в глаза, чтобы проверить, не сотру ли я с лица это выражение просветленного единения с природой.

Я ростом с обычную девушку, что для феи, конечно, небольшой промах со стороны эволюции. Мои босые ступни утопали во мху, и он, вместо того чтобы просто быть мхом, издавал тихий вздох.

— Герцогиня, герцогиня, — намекали крошечные пузырьки воздуха, которым больше нечем было заняться, — вы не слишком тяжелы для нас? А то мы тут лопаемся от старания.

Я рассмеялась (надо же было как-то отреагировать, а то они обидятся) и пошла дальше.

Слева от тропы обнаружился старый пион, который, судя по его раздувшимся бокам, решил, что он здесь главный экспонат весенней выставки. Я присела перед ним на корточки, коснулась бутона пальцем — просто чтобы он успокоился.

— Ну, что новенького в восточном углу? — спросила я тоном завзятой сплетницы.

Пион дрогнул. Я готова поклясться, он сделал это специально, чтобы подраматизировать момент. Ответ пришел в виде туманных образов: якобы сирень у западной стены распустилась на закате, а под корнями у кого-то — сырость.

— Черная сырость, герцогиня, — прошелестел пион, томно разворачивая лепесток. — Мы чуем ее третий день. Трагедия. Апокалипсис. Конец клумбы.

Я закатила глаза, но вида не подала. Провела ладонью над землей — пусть будет эффект, публике нравится.

— Спасибо, дружище. Займусь этим после полудня.

Пион удовлетворенно качнулся, и мне показалось, или он действительно вздохнул с облегчением. Ну конечно, теперь проблема не на его совести.

Дальше шли ландыши. Эти мелкие белые колокольчики вечно ищут, о чем бы посплетничать, и я их прекрасно понимаю — скучно же висеть на стебле дни напролет.

— Ваша светлость! Ваша светлость! — зазвенели они при моем приближении, как взволнованные горничные на базаре. — К вам гостья заглядывала на рассвете! Пчела с рыжими ножками! Чужая! Из-за реки! Она сказала, что орешник там цвел аж три раза за сезон!!!

Я остановилась. Палец сам собой поднялся к лицу — жест, который добавляет моему лицу загадочности, а на самом деле просто чесалась переносица.

— Три раза? — переспросила я, внутренне усмехаясь.

Ну орешник, ну чудак.

Ландыши притихли и прижались друг к другу, видимо, ожидая, что я сейчас упаду в обморок от ужаса. Я не упала.

— Молодцы, что сказали, — похлопала я по листьям указательным пальцем, отчего вся куртина на секунду засветилась. — Держите за старание сотню новых бутонов. Теперь вы еще навязчивее, чем были.

Ландыши радостно закивали — кажется, комплимента они не поняли, но подарку обрадовались.

Наконец я дошла до магнолии. Она считала себя самой мудрой сущностью в радиусе трех миль, и возражать ей было лень. Я улыбнулась ей, сделав вид, что слушаю.

— Здравствуй, бабушка, — сказала я, потому что магнолия требовала почтительного обращения.

И магнолия запела. Серьезно. Глубоким таким басом, от которого у меня зачесались лопатки. Вибрация, магия и прочая пафосная дребедень. Потом с нее упал лепесток — как по заказу, прямо мне в ладонь, театральнее не придумать.

— Диана, — пропела магнолия тоном деревенского философа, — твоя мать в твоей крови, твоя бабка в твоих костях. А ты — весна. И вообще, не бойся чужого орешника. Бойся, если перестанешь нас слушать, потому что тогда нам станет смертельно скучно.

Я прижала лепесток к губам. Пахло лимоном и чем-то, отдаленно напоминающим бабушкин комод.

— Обещаю не умирать от скуки, — сказала я и, разжав пальцы, позволила лепестку упасть обратно в траву. Пусть теперь трава разбирается.

Повернувшись к замку, я зашагала обратно по прогретой тропе. За спиной сад вздохнул, запели птицы (надо же им чем-то заниматься), застрекотали кузнечики. И мне послышалось — ну, наверное, послышалось, — как сирень у восточной стены тихо, виновато и совершенно не вовремя распускается, просто чтобы привлечь мое внимание.

Народ у меня в саду тот еще.

Я вошла в дом, с облегчением захлопнув за собой тяжелую дубовую дверь. Сад, конечно, прекрасен, но эти вечные разговоры с пионами и ландышами выматывают не хуже переговоров с советом директоров. Даже если совет директоров — это кучка снобов в камзолах, которые каждое твое слово принимают за пророчество.

Гостиная встретила меня тишиной. Камин, разумеется, не горел — на дворе весна, какой камин? Но местные, кажется, топят его круглый год просто из принципа. «А вдруг сквозняк, герцогиня!» Я закатила глаза, вспомнив напутствие экономки, и плюхнулась в кресло. Оно было массивным, обитым выцветшим бархатом, и оно знало о моей заднице больше, чем я сама. То есть, судя по продавленному сиденью, мои предки тоже не были аскетами.

На столике уже дымился чай. Фарфоровая чашка — не из местной глины, заказанная отцом на Земле, с дурацкой надписью «Лучшая мама в мире» — стояла на блюдце. Я усмехнулась, поднося ее к губам. Чай был мятный, с каким-то местным медом.

Я откинула голову на высокую спинку кресла и закрыла глаза. Глупая ситуация. Мне двадцать лет, я — попаданка по собственной воле, и в этом предложении три абсурдных факта. Потому что обычные попаданки, как учили меня земные книжки, проваливаются в канализации или под машины, а потом с криком «Где мой айфон?» пытаются изобрести порох. Я же прошла через портал чинно, с дорожной сумкой, в которой лежали три смены белья, зарядка (бесполезная) и пачка печенья «Юбилейное» на случай, если местная кухня окажется несъедобной.

Родители. Вечно они все усложняют. Мать — фея. Отец — маг. Живут на Земле, в нашем доме, где по утрам пахнет кофе и тостами, а по вечерам — магией, которую мать использует, чтобы волосы выглядели идеально даже в ливень. Отец же, герцог Ластерский по рождению, предпочел небесные сферы сферам бизнеса. И, надо признать, преуспел. Он говорил: «Диана, магия — это актив, как недвижимость. Ей нужно управлять, а не медитировать над ней сутками». Поэтому его стиль колдовства — практичный, жесткий, без этих ваших «единений с природой». Мать, напротив, любила эффектные жесты: вырастить за секунду розовый куст на глазах у гостей, завернуть снегопад в перламутровую дымку, чтобы дети во дворе визжали от восторга. Им хорошо на Земле. Им там весело. А я...

А я должна «узнать свои корни». Так сказала мать, когда они вручили мне ключи от этого замка и карманный телепорт на случай, если станет совсем невмоготу. И отправили сюда, как студентку на практику. На полгода. Без интернета, без нормального кофе, но с титулом герцогини, который здесь, в этом мире, весит больше, чем я.

Я сделала еще глоток чая. За окнами гостиной, сквозь мутноватое стекло, виднелся сад — мой сад, между прочим. Все эти ландыши, пионы и магнолия, которые через день будут жаловаться мне на погоду и соседей. Боги, да они как члены садового товарищества, только с листьями.

Откуда-то сверху, из башни, донесся глухой стук. Это ворона, поселившаяся на чердаке, тренировалась открывать засов. Местная, магическая, конечно. Она считала, что ей по статусу положено будить меня на рассвете, потому что «так было заведено при старом герцоге». При старом герцоге, видите ли... Я тяжело вздохнула.

Шесть месяцев. Осталось четыре с половиной. Или, если пересчитать на встречи с магнолией, — бесконечность.

Я поставила чашку на стол, подтянула ноги в кресло и позволила себе маленькую слабость. Щелкнула пальцами — и в воздухе замерцал крошечный голографический экран. Отец настоял: «Связь с Землей должна быть, но только аварийная, Диана». Аварийная, значит. Ну, а то, что я иногда смотрю на картинку нашего дома и тоскую по кофеварке — это не авария, это просто... ностальгия по розеткам.

Экран погас. Я закрыла глаза, чувствуя, как кресло медленно, по-стариковски, принимает мою форму. За окном защебетала птица — кто-то из моих подопечных решил, что я должна знать о перемещении гусеницы на три ветки влево.

— Да отстаньте вы, — пробормотала я в пустоту. — Герцогиня отдыхает.