Усадьба Каменских. Книга первая

* * *

ПРОЛОГ

Асфальт мокрый, и в нём отражаются синие огни.

Я запомню это первым — не тело, не крик, не то, как чьи-то руки будут держать меня за плечи. Именно отражение: длинные синие полосы, дрожащие в воде, будто кто-то пытается стереть их ладонью и не может.

Потом — белую ткань. Слишком белую для этого вечера, для этого дождя, для этой улицы, где всё серое с самого сотворения мира.

И только потом — руку.

Она лежит на асфальте ладонью вверх, чуть согнув пальцы, как будто человек в последний момент хотел что-то взять и не успел решить, что именно. На запястье — часы. Старые, тяжёлые, с царапиной на стекле поперёк цифры девять.

Я знаю эти часы. Я покупала их девять лет назад, зимой, отстояв очередь в ломбарде на Советской, потому что новых таких уже не делали, а он однажды сказал, что у его деда были такие же.

Я подарила их человеку, которого потом научилась ненавидеть так, что от одного его имени у меня сводило скулы.

Я смотрю на его руку на мокром асфальте.

И понимаю, что этого ещё не случилось.

До этого вечера — двенадцать дней.

Двенадцать дней я потрачу на то, чтобы спасти Марка Ветрова. Человека, который забрал у меня сестру, город, имя и половину жизни.

Я до сих пор не могу объяснить, почему.

* * *

ГЛАВА 1

Автобус выезжает из-за поворота, и Затонск открывается весь сразу — как открывается старая книга, если уронить её корешком вниз.

Я девять лет учила себя не помнить этот вид. Оказалось, зря старалась. Он лежит внутри готовый, целый, с водокачкой, с рыжей крышей автостанции, с мостом, у которого правые перила выкрашены, а левые нет — их не докрасили в две тысячи одиннадцатом, и, судя по всему, красить уже не собираются.

За мостом — затон. Вода стоит гладко, тускло, как непротёртое зеркало.

Я отворачиваюсь к проходу.

— Затонск, конечная! — объявляет водитель так, будто это угроза. — Кто до Пески — пересадка через сорок минут.

Я до Затонска.

На площади пахнет пылью и жареными пирожками. Женщина в синем фартуке смотрит на меня чуть дольше, чем нужно, и я вижу, как в её глазах что-то шевелится — не узнавание, а его предчувствие. В маленьких городах у людей особая память: они могут не помнить лица, но точно помнят, что с этим лицом связана какая-то нехорошая история.

Я надвигаю капюшон и иду через площадь.

Мне тридцать один год. У меня диплом художника-реставратора, восемь лет стажа, два обвалившихся заказа подряд и долг в четыреста тысяч за курс лечения, который маме не помог.

И у меня есть письмо.

Оно пришло три недели назад, на рабочую почту, с адреса какой-то строительной конторы. Сухое, короткое, без «уважаемая». Объект — усадьба Каменских, конец восемнадцатого века, требуется полная реставрация интерьеров, срок два месяца, оплата — я перечитала цифру четыре раза, прежде чем поверила.

Внизу подпись: «ООО „Ветров-Строй“».

Я написала «согласна» через одиннадцать минут.

Одиннадцать минут — вот вся цена моей гордости, если разложить её на банковские платежи.

Дорога к усадьбе идёт вдоль воды. Я иду по обочине, по хрусткому щебню, и стараюсь смотреть только под ноги. Слева — затон. Я знаю его наизусть: там, где камыш редеет, начинается яма, четыре метра, холодная даже в июле, потому что снизу бьют ключи.

Именно там в две тысячи семнадцатом нашли мою сестру.

Лизе было девятнадцать. Она плавала лучше меня. Она плавала лучше всех в этом городе.

Я иду быстрее.

Усадьба показывается за поворотом — сначала верхушки лип, потом белая коробка главного дома с провалившейся местами кровлей. Восемь колонн по фасаду, две из них подпёрты бревном. Правое крыло почернело от давнего пожара. Левое, северное, стоит целое, но все окна на втором этаже заколочены крест-накрест досками, и доски эти новые, светлые, будто их прибили на прошлой неделе.

Красиво. Господи, как же тут всё-таки красиво.

Я останавливаюсь у ворот и на секунду забываю, зачем приехала. Так со мной всегда: показываешь мне разрушенное здание — и я перестаю быть человеком с биографией. Я вижу слои. Вижу, где под поздней масляной краской лежит клеевая, где штукатурка второй раз, где кирпич подменяли в шестидесятых на силикатный, потому что другого не было.

Я умею снимать чужое время слой за слоем, пока не покажется настоящее.

Это единственное, что я умею по-настоящему хорошо.

У ворот стоит машина.

Чёрная, большая, чистая до неприличия для этих дорог. Она стоит так, как ставят машину люди, которым не приходит в голову, что кому-то может понадобиться проехать.

Из-за машины выходит человек.

Он ещё далеко, метрах в сорока, и лица не видно — солнце сзади, он весь чёрный силуэт на белом фасаде. Он не машет, не окликает, не идёт навстречу. Просто стоит, повернувшись ко мне.

И я его узнаю.

Не по лицу. По тому, как он стоит.

Есть вещи, которые тело помнит помимо тебя. Можно вычеркнуть человека из телефона, из соцсетей, из разговоров с матерью, можно девять лет обходить его имя, как обходят открытый люк. А потом увидеть в сорока метрах чужой силуэт — и у тебя внутри всё обрывается, будто лифт сорвался с троса.

Я стою на щебне с сумкой в руке и очень отчётливо, спокойно думаю:

«Он знал. Он знал, кого зовёт».

* * *