Пролог. Март

13 марта 2003 года, четверг, вечер.

Снег в марте — лживый. Днём — ручьи, капель, грачи кричат как оглашенные. Вечером — морозец, лужицы — стеклом, тропинки — катком. Идёшь — и думаешь: вот она, весна. А это — не весна. Это — март. Март — всегда врёт. Проверено. Временем.

Дом стоял — самый большой в посёлке. Председательский. Два этажа, веранда с резными столбиками, забор — штакетник, крашенный (единственный крашеный забор на весь посёлок — остальные облезали как положено). В окнах — свет. Тёплый. Жёлтый. Занавески — не задёрнуты. Председатель занавесок не признавал: «Мне скрывать нечего. Я — председатель. Меня — видно должно быть».

В тот вечер его было видно. Хорошо было видно. Двоих — было видно.

Первый — хозяин. Пятьдесят пять, кряжистый, лицо — красное (давление, говорили потом; давление, конечно). Ходил по комнате. Туда — сюда. Туда — сюда. Руками — размахивал.

Второй — гость. Тридцать семь, худой, очки (тогда ещё носил — потом бросил, говорил: «мешают видеть людей»). Сидел. Прямо. Неподвижно. Только пальцы — по столу. Тук. Тук-тук. Тук.

Ссора началась — тихо. Ссоры всегда начинаются тихо. Громко — они кончаются.

— Ревизия, — сказал гость. Спокойно. Веско. — Пора, Фёдор Захарович. Деньги — посчитать. Бумаги — поднять. Девяносто пятый — вспомнить.

— Не лезь, — сказал хозяин. — Не твоего ума. Ты — зам. Вот и... — он махнул рукой. — Заместительствуй.

— Я — зам, — согласился гость. — А ты — ... — ты вор, Федя.

Тишина. Такая — что слышно, как ходики тикают. Как печка гудит. Как снег за окном — оседает. Весенний снег — всегда оседает ночью. С шорохом. Как будто — вздыхает.

— Что ты сказал? — хозяин остановился. Посреди комнаты. Красный — стал багровым. — Повтори.

— Вор, — повторил гость. Встал. Тоже — негромко. Но — твёрдо. — Деньги брал? У «Заводи»? Брал. Бумаги липовые — подписывал? В девяносто пятом? Подписывал. А теперь — ревизия. Завтра — сход. Послезавтра — ... — послезавтра посмотрим.

— Ты меня — сходом? — хозяин шагнул. Ближе. Ещё ближе. — Меня? Двадцать лет... — он поперхнулся. — Восемь лет я тут... Я этот посёлок — из болота! А ты — щенок! Ты — ...

— Я — честный щенок, — сказал гость.

И тут — хозяин его толкнул. В грудь. Открытой ладонью. Сильно. По-мужицки. «Пошёл вон» — всей ладонью.

Гость — отшатнулся. На шаг. На два. Споткнулся — о половик (загнулся, проклятый, утром ещё загнулся, Вера говорила: «прибей», а он — «потом»). И — чтобы не упасть — выбросил руку. Вперёд. Вслепую. Оттолкнулся — от того, кто толкнул.

Хозяин — тоже отшатнулся. Назад. На полшага. Там — печка. Угол. Изразцовый. Острый. Сто лет стоял — никого не трогал.

Глухой удар. Короткий. Страшный — своей короткостью. Как будто — книга упала. Толстая. С полки.

И — тишина. Другая. Не та, что была. Хуже.

Гость стоял. Смотрел. Рука — ещё вытянута. Так и застыл — с вытянутой рукой. Потом — медленно — опустил.

— Федя? — сказал он тихо. — Федя, ты... — подошёл. Наклонился. — Федя!

Хозяин — лежал. Неудобно. Голова — под углом. Глаза — открыты. Смотрели — в потолок. На трещину. Трещина — давно была. Вера говорила: «забелить», а он — «потом».

Гость — тронул шею. Пульс. Потом — ещё раз. Потом — сел. Прямо на пол. Рядом. И — закрыл лицо руками.

Сколько сидел — неизвестно. Час? Два? Ходики — тикали. Печка — остывала. Снег за окном — оседал. С шорохом. Как будто — вздыхал.

А потом — скрипнула калитка. Потом — крыльцо. Потом — дверь (не заперта была — кто ж в деревне двери запирает? в 2003-м — ещё не запирали).

Третий — встал в дверях. Тридцать два, папка под мышкой, шапка — набекрень. Пришёл — за подписью. По подряду. Деньги — нужны были. Срочно. Жена — ждала. Дома. С ужином.

Он — посмотрел. На лежащего. На сидящего. На руку сидящего — в крови (поранился? когда? — об угол, о тот же угол, когда... — неважно).

— Я только за подписью, — сказал третий. Тихо. Глупо. Первое, что пришло. — Я...

— Закрой дверь, — сказал гость. Не поднимая головы. Глухо. Из ладоней. — Дует.

Третий — закрыл. Дверь. Молча. Потому что ноги — не шли. Назад — не шли. Только — вперёд. В комнату. К лежащему. К сидящему. К тому, что — уже случилось. Без него. Но — теперь уже и с ним. Навсегда.

Ночь была — длинная. Вода — в тазу. Тряпка. Кровать. Утро — серое, мартовское. Фельдшер — заспанный, с похмелья (вчера — день рождения у свояка, ну вы понимаете). Глянул — мельком. Махнул рукой.

— Инсульт, — сказал фельдшер. — Давление. Возраст. Жара... — он посмотрел в окно — на снег, на сосульки. — То есть — ... — время такое. Март. Сосуды. Бывает.

— Бывает, — сказал гость. Стоял — рядом. Спокойный. Бледный. — Бывает, Петрович.

— Бывает, — сказал третий. Стоял — в дверях. С папкой. Подпись — так и не получил. В тот день. И — ... — и потом уже не спрашивал. Никогда.

Похоронили — через три дня. Земля — мёрзлая, копали долго. Весь посёлок пришёл. Говорили — хорошее. «Хозяин был». «Строгий, но...». «Инсульт — он такой. Косит». Вера — стояла прямо. Не плакала. Плакать — потом будет. Дома. Двадцать четыре года — будет.

А гость — через месяц стал председателем. Единогласно. «Больше — некому». Он — и не отказывался. «Надо — значит надо».

Третий — получил подряд. Потом — ещё. Потом — фирму открыл. Деньги — пошли. Дом — построил. На Заречной. За рекой. Большой. С гаражом. Жену — Тому звали. Тома. Хорошая женщина. Терпеливая. Она и не знала. Ничего. Двадцать четыре года — не знала. Почти.

А снег — сошёл. Как всегда. В апреле. Ручьи — унесли. Всё — унесли. Кроме — ... — кроме того, что не уносится. Никогда.

Вопрос 43. Двадцать четыре года назад здесь умер человек. Никто не спросил — как. Почему вопросы — тоже умирают, если их не задавать вовремя?