Пролог

Хоронили Федота Парфёныча Сытикова в январе, в самый крещенский мороз, когда на Лиговке дым из труб стоит столбом, а извозчики, не стесняясь, крестятся на каждую церковь, мимо которой проезжают — не столько от благочестия, сколько от холода. На Лиговке январь — это не просто месяц, а состояние. Снег там не белый, а серый от мучной пыли и сажи, а ветер дует с Обводного так, что даже собаки прячутся в подворотни. Сытиков, человек, который всю жизнь торговал мукой, знал этот ветер как никто: он знал, когда ветер принесёт подорожание, а когда — удешевление, и когда надо закупать, а когда — продавать. И в ноябре, когда он прогорел на фьючерсах, ветер этот, кажется, и принёс ему первую весть о том, что мука подешевеет, а обещания — подорожают, и что банк, который давал ему деньги под обещания, теперь потребует деньги настоящие.

Январь на Лиговке — это вообще отдельная статья. Ветер с Обводного, с Невы, с Волкова, со всех сторон сразу, будто город нарочно продувают, чтобы выморозить из него всё лишнее. Лавки закрываются рано, приказчики греют руки над жаровнями, а бабы, что торгуют пирогами у ворот, кутаются в три платка и всё равно мёрзнут. Хоронить в такой мороз — дело особое: земля мёрзлая, как камень, ломы ломаются, а могильщики матерятся так, что даже вороны улетают. И всё-таки хоронят, потому что смерть, она, знаете, мороза не спрашивает, ей что январь, что июль — всё одно, лишь бы человек готов был.

Сытиков был купец второй гильдии, мучной, с Лиговки, человек кряжистый, бородатый, с вечной мучной пылью в усах и с отрубленной по первую фалангу мизинцем на левой руке — память о молодости, когда сунул руку куда не следовало, в шестерни мельницы, и с тех пор, когда считал деньги, мизинец этот складывал отдельно, будто боялся обсчитаться. Мизинец этот, отрубленный, был для Сытикова не просто приметой, а подписью. Он им и деньги считал, и мешки метил, и даже, когда подписывал бумаги, мизинец этот складывал отдельно, будто боялся, что и подпись обсчитается. И когда Вересов увидел на пасхальной карточке руку с обрубком, он сразу понял: это Сытиков, потому что только у Сытикова мизинец был отрублен по первую фалангу, и только Сытиков мог так держать руку, будто боится обсчитаться, даже когда просто держится за край стола, на котором стоит кулич с розой и барашек из масла. Знали его на Лиговке все, от мальчишек, что бегали за мукой, до городовых, что стояли на углу.

Знали как человека крутого, но справедливого: ежели обещал — сделает, ежели должен — отдаст, а ежели обманет — то уж так, что сам потом не рад. Мучное дело своё он знал до последней пылинки: мог на глаз определить, сколько в мешке пудов, сколько в пуде фунтов, и сколько в фунте — обману. И за эту точность его и уважали, и боялись, потому что точность, она, знаете, как и свет, — ежели её много, то она и правду высвечивает, а правда, она, как известно, не всем по нраву. Хоронили его, впрочем, не как мучного, а как человека, умершего от «горячки», — так сказал доктор Иван Карлович Штром, немец с Лиговки, у которого в приёмной пахло карболкой и чужими тайнами. Штром, человек маленький, лысый, в пенсне на шнурке, осматривал покойника недолго, в спальне, при закрытых шторах, и всё кивал и повторял одно: «Тиф, сыпной, нельзя открывать, заразный, боже мой, какой заразный».

И оттого гроб, стоявший в гостиной Сытиковых, был закрыт и заколочен накрепко, а крышка его, обитая белым глазетом, блестела на свечах, как свежий сугроб. В гостиной пахло ладаном, ельником и тем особенным, тяжёлым запахом, какой бывает в купеческих домах, когда в них случается смерть: смесью воска, пирогов, которые всё равно пекут, потому что «людям надо есть», и водки, которую пьют, не чокаясь. Марья Ивановна, вдова, женщина дородная, практичная, с лицом, привыкшим считать, а не плакать, стояла у гроба в чёрном платке и плакала так громко и так ровно, как плачут женщины, которые знают, что плакать надо, и знают, сколько. Рядом, в углу, жался сын Николай Федотович, двадцати семи лет, с помятым лицом человека, который накануне проиграл больше, чем имел, и теперь не знал, куда девать руки: то совал их в карманы, то вынимал, то опять совал. Дочь Настенька, девица девятнадцати лет, невеста, стояла у печки и смотрела в пол, и по тому, как дрожали у неё плечи, видно было, что она-то плачет по-настоящему.

А у самого гроба, распоряжаясь, как хозяин, хотя хозяин лежал в гробу, стоял Прохор Лукич Смирнов, старший приказчик, человек сорока шести лет, с бородой лопатой и с глазами, которые всегда глядели чуть мимо собеседника, будто прикидывали, сколько тот стоит. Смирнов был при Сытиковых двадцать лет, знал все их мучные дела, все их долги и все их заначки, и теперь, когда хозяин умер, держался так, будто умер не хозяин, а всего лишь приказчик, а хозяин — вот он, остался, в лице его, Смирнова. — Заколачивайте, — сказал он плотникам, и голос у него был такой, каким говорят не на похоронах, а на складе, когда велят заколачивать ящики. — Да покрепче, чтобы, значит, духу не было. Плотники, мужики с Обводного, переглянулись, но заколотили.

Гвозди вошли в крышку легко, будто в тесто, и от этого звука Марья Ивановна зарыдала ещё громче, а Николай отвёл глаза. Священник, отец Василий, с Лиговской церкви, человек старый, с бородой, как веник, прочитал молитву, покачал кадилом и всё косился на закрытый гроб с тем выражением, с каким священники косятся на вещи, в которых не уверены. Потом, когда стали поднимать, он, по обычаю, подошёл проститься и положил руку на крышку, и рука его дрогнула: гроб был лёгкий, до странности лёгкий для такого кряжистого человека, как Сытиков. — Что-то лёгок он у вас, — шепнул он Смирнову. Отец Василий, человек, который за тридцать лет службы на Лиговке похоронил, кажется, половину Лиговки, знал толк в гробах: по весу гроба он мог сказать, кто в нём лежит — купец или мещанин, старый или молодой, толстый или худой.

И когда он сказал «лёгок», то сказал это не из любопытства, а из опыта, из того опыта, какой бывает только у священников и у могильщиков, которые знают, сколько весит человек, когда из него уходит душа, и сколько — когда из него уходит совесть. — Так ведь высох, батюшка, — отвечал Смирнов, не моргнув. — Горячка-то, она, знаете, человека сушит. Три дня в жару лежал, весь, можно сказать, выкипел. Отец Василий перекрестился и отошёл.

А гроб понесли. Несли его сын Николай, приказчик Смирнов, два молодца из лавки и дворник Ефим, старик с Волкова, который хоронил на своём веку столько, что уже не считал покойников, а считал только водку, которую нальют после. Нести было легко. Слишком легко. — Лёгок барин стал, — пробурчал Ефим, когда выносили на мороз.

— Прежде, помню, как мешок с мукой был, а теперь — как мешок из-под муки. — Не болтай, — оборвал его Смирнов. — Неси. На улице мороз хватал за лицо, как злая собака. Лошади, запряжённые в дроги, фыркали, и пар от них стоял столбом.

Гроб поставили на дроги, вдова села в сани, сын — в другие, и похоронная процессия, маленькая, купеческая, без оркестра, потянулась по Лиговке к Волкову, мимо мучных лавок, мимо вывесок, которые Сытиков сам когда-то красил. У ворот кладбища сторож, такой же Ефим, только другой, спросил, как водится, билет, и Смирнов сунул ему бумагу от Штрома, где было написано по-немецки и по-русски: «Febris typhosa, contagiosus», и сторож, не читая, кивнул и пропустил. Могилу рыли с утра, и земля, мёрзлая, не поддавалась, и могильщики, матерясь, долбили её ломами, и пар от их ртов мешался с паром от их же водки. Когда гроб стали опускать, верёвки скрипнули, и Марья Ивановна, не выдержав, вскрикнула и повалилась на руки Настеньке. Николай, бледный, смотрел, как гроб качается на верёвках, и всё трогал карман, где лежала расписка от кредитора.

А Смирнов стоял прямо, борода его была в инее, и он, когда гроб коснулся дна, первым бросил горсть земли, и горсть эта стукнула о крышку так глухо, будто крышка была пустая. — Ну, вот и всё, Федот Парфёныч, — сказал он негромко, так, чтобы слышал только гроб. — Отмучился. И сам же, взяв лопату, стал закидывать. К вечеру, когда все разъехались и на могиле остался один холмик с крестом, на котором было написано «Федот Парфёныч Сытиков, 1826—1884, от любящей семьи», — к кладбищенской сторожке подошёл Ефим, тот, что нёс, и долго смотрел на свежий холмик, и чесал в затылке.

— Лёгок, — сказал он сторожу. — Вот те крест, лёгок. Я тридцать лет ношу, а такого лёгкого барина не носил. Будто не барин там, а мешок. Сторож махнул рукой:

— А ты бы на его месте полежал три дня в горячке, тоже бы лёгок стал.

Ефим покачал головой, но ничего не ответил. А ночью, когда мороз ещё крепче взял, ему приснился Сытиков — живой, в мучной пыли, с отрубленным мизинцем, и будто бы говорит: «Ты, Ефим, не смотри, что я лёгок. Я ещё тяжёлый буду. Я ещё вернусь». Ефим, человек, который за тридцать лет на Волковом похоронил, кажется, половину Петербурга, и который знал, что покойники, они, как и живые, — ежели их хорошо похоронить, то и лежат спокойно, а ежели плохо, то и встают, и ходят, и ищут свои кресты, — Ефим этот, проснувшись, перекрестился, выпил стаканчик и забыл сон, как забывают сны, которые не хочешь помнить.

А сон, между тем, был вещий, потому что Сытиков, хоть и лёгкий, а всё-таки вернулся, и вернулся не во сне, а на карточке, на пасхальной, где стоял в заднем ряду и улыбался, как человек, который знает, что его уже похоронили, а он всё ещё жив, и не знает, что с этим делать. Ефим проснулся, перекрестился и выпил стаканчик, чтобы сон забыть. И забыл. А Сытиков, между тем, не вернулся. По крайней мере, до весны.