Серия «Голоса». Книга первая

Пролог

Есть вещи, которые нельзя делать на голодный желудок: ходить в супермаркет, отвечать бывшему и озвучивать сцену страсти в дамском романе.

Я нарушила все три пункта за один день.

— «Его пальцы скользнули по её ключице, и Алина поняла: пути назад нет», — прочитала я в микрофон и услышала, как мой живот отозвался урчанием такой глубины, что позавидовал бы любой драматический баритон.

За стеклом аппаратной Лика сползла под пульт от смеха.

— Кир, — прохрипела она в талбэк, — оставляем. Это лучший дубль за день. Очень... чувственно.

— Это был мой желудок, а не чувственность.

— А кто разберёт? У Евы Морозовой всё равно все героини вечно «издают низкий гортанный звук».

Вот вам правда о моей профессии, которой нет на красивых картинках: я — голос чужой любви. Шесть часов в день я стою в комнате размером со шкаф, обитой поролоном, и вслух проживаю то, чего в моей жизни не было примерно никогда. Страсть на капоте бентли? Читала. Поцелуй под дождём в Лиссабоне? Дважды. Собственное свидание? Не в этом квартале.

Меня зовут Кира Соловьёва. Если вы слушали хоть один роман Евы Морозовой — вы слышали, как я дышу.

Ева Морозова — это, чтобы вы понимали, не просто автор. Это явление природы. Три года подряд — первая строчка всех рейтингов. Полтора миллиона проданных копий. Фан-клубы, теории, мерч с цитатами. И ни одной фотографии. Ни одного интервью. Никто — вообще никто — не знает, кто она.

Я тогда тоже не знала.

Господи, какая же я была счастливая.

Глава 1. Не сошлись интонациями

Кира

Понедельник начался с того, что у меня отобрали кофе.

Не в переносном смысле. В буквальном: я вошла в студию «Голос&Город» со стаканом капучино, и незнакомая рука в белой рубашке изъяла его из моих пальцев на подлёте к аппаратной.

— В студии с напитками нельзя.

Я подняла глаза. Потом ещё немного подняла — рост у обладателя рубашки был издевательский. Тёмные волосы, серые глаза цвета нелётной погоды и выражение лица человека, которому в детстве запретили радоваться, и он решил, что теперь нельзя никому.

— В студии — нельзя, — согласилась я. — А это коридор. В коридоре можно всё. Хотите, покажу устав студии? Я его писала. Маркером. На холодильнике.

— Вы Соловьёва?

— Смотря кто спрашивает.

— Марк Багрянцев. Новый редактор проекта Морозовой. С сегодняшнего дня все записи по «Осколкам нежности» принимаю я.

Где-то в аппаратной тихо охнула Лика. Я почувствовала, как у меня медленно, со скрипом, поднимается бровь — та самая, левая, которую мама называла «предвестником катастрофы».

— А куда делся Аркадий Петрович?

— На пенсию. Издательство сочло, что проекту нужен... — он сделал паузу и посмотрел на меня так, будто я тоже входила в список того, что нужно заменить, — более строгий контроль качества.

— Контроль качества, — повторила я. — Вы сами-то книги Морозовой читали?

— К сожалению.

— Простите?

— Читал. По долгу службы. — Он открыл дверь в аппаратную и пропустил меня вперёд с вежливостью гильотины. — Не переживайте, Кира. Чтобы редактировать жвачку, не обязательно ею восхищаться. Достаточно следить, чтобы никто не подавился.

Вот тут, дорогие мои, и надо было развернуться и уйти. Но у меня ипотека, кот Станиславский с диетическим кормом по цене чёрной икры и лучший в городе контракт. Поэтому я улыбнулась своей фирменной улыбкой — той, после которой звукорежиссёры проверяют, не сгорел ли пульт, — и сказала:

— Договорились, Марк. Вы следите, чтобы никто не подавился. А я прослежу, чтобы вы не подавились первым.

К обеду мы записали четыре страницы из сорока.

Четыре. Страницы.

— Стоп, — в шестнадцатый раз сказал талбэк голосом Багрянцева. — Кира, что это было?

— Это была нежность. Сцена так и называется — «нежность в оранжерее», если вы вдруг не дочитали.

— Это была не нежность. Это было мурлыканье. Героиня прощается с человеком, которого любит. Ей больно. Уберите сироп, оставьте боль.

— О-о, — я оперлась на пюпитр и посмотрела через стекло. — А вы у нас, значит, специалист по боли?

Пауза была секунды на две длиннее, чем положено.

— Дубль семнадцать, — ровно сказал он.

И я прочитала. Со злости — так, как он просил: без сиропа, на выдохе, там, где героиня говорит «иди», а слышится «останься». В аппаратной стало очень тихо. Лика замерла с занесённой над клавиатурой рукой. Багрянцев сидел, глядя не на монитор — на меня, и у него было странное лицо. Как будто ему наступили на что-то, что болит уже давно.

— Оставляем, — сказал он наконец. И добавил тише, почти не в микрофон: — Вот именно так она это и писала.

Я хотела спросить: «Откуда вы знаете, как она это писала?»

Но тут распахнулась дверь, влетел Гоша из маркетинга с криком: «Ребята, у нас ЧП, Верницкий выкатил новое видео — он объявил охоту на Еву Морозову!» — и вопрос так и остался у меня под языком.

А зря.

Потому что если бы я задала его тогда, в понедельник, — возможно, всё, что случилось потом, случилось бы по-другому.

Хотя кого я обманываю. Я бы всё равно влюбилась в этого невыносимого человека.

Просто, может быть, успела бы сначала пристегнуться.