Глава 1. Глина и чертежи

Дождь в Петербурге идёт всегда.

Нет, правда. Даже когда выглядывает солнце, где-то за Васильевским островом обязательно висит серая туча, которая ждёт своего часа, чтобы обрушить на город всю свою тоску. Я живу здесь уже восемь лет, и это единственное место, где погода умеет обижаться. Она обижается на тебя за то, что ты вышел без зонта, за то, что не угадал с настроением, за то, что вообще посмел высунуть нос из дома.

Сегодня дождь лил особенно навязчиво. Мелкий, противный, такой, который проникает за шиворот даже сквозь капюшон и заставляет волосы виться в безнадёжные кудряшки, с которыми я давно смирилась.

Я стояла посреди своей кухни и смотрела на комок серой массы на гончарном круге. Шесть килограммов шамотной глины, два часа работы — и всё это должно было превратиться в ажурную вазу с летящими чайками. Пока что это выглядело как грустный бегемот, который решил прилечь отдохнуть и не нашёл сил встать.

— Ну давай же, — прошептала я, прикасаясь мокрыми пальцами к прохладной поверхности. — Ты ведь можешь быть красивой.

Глина молчала. Глина всегда молчит, пока ты не докажешь ей, что ты здесь главная.

Я вдохнула поглубже и нажала на педаль. Круг завертелся, и я снова почувствовала то самое знакомое чувство, когда мир сужается до размеров твоих ладоней. В такие моменты нет ни дождя, ни проблем, ни бывшего, который написал вчера, что я «слишком творческая для нормальных отношений». Нормальные отношения. Что за чушь? Словно есть какой-то эталон, под который нужно подгонять себя, как мебель в икеевском каталоге.

Я отвлеклась на эту мысль, и глина предательски ушла влево.

— Чёрт.

Поправила. Снова завертела. Добавила воды. Много воды. Слишком много. Я задумалась о том, как странно устроена жизнь. Тебе двадцать восемь, у тебя диплом художественно-промышленной академии, ты умеешь делать фарфор, который покупают рестораны с мишленовскими звёздами, а единственное, что предлагают тебе мужчины, — это «давай останемся друзьями». Или «ты слишком яркая». Или «у тебя вечно руки в глине, это несексуально».

Несексуально. Ага. Скажите это тем, кто платит по сорок тысяч за мою чашку.

Я так увлеклась своими мыслями, что не заметила, как вода на полу начала собираться в лужицу. Это был первый звоночек. Вторым звоночком стал странный звук, похожий на выстрел. Что-то бахнуло, и пол под моими ногами жалобно скрипнул, словно старик с больными коленями.

Я замерла.

Вода, которую я щедро лила в глину, теперь веселым ручейком сочилась сквозь щель в паркете. Щель, которая вела прямиком вниз. К тому самому соседу, которого я ещё ни разу не видела, но уже ненавидела всей душой.

Потому что этот сосед, как мне рассказала баба Степановна с первого этажа, был архитектором. И он скупал комнаты в нашей коммуналке одну за другой. Три уже купил. Осталась моя и ещё две. Его цель — сделать здесь элитное жильё или офис, я не помню точно. Степановна говорила что-то про «реставрационную мастерскую» и про «возвращение исторического облика».

Я помню, как она качала головой и крестилась:

— Ой, доченька, он страшный. В смысле строгий. Никогда не улыбается. И все ходит в чёрном пальто, как из того фильма про вампиров.

Я тогда посмеялась. А теперь смотрела, как мутная глиняная жижа уходит в щель, и понимала, что смеяться было рано.

— Нет, нет, нет, — забормотала я, хватая тряпку.

Но было поздно. Жижа ушла. Вся. Шесть килограммов глины, разбавленной водой, стекли сквозь вековой паркет, как сквозь решето.

Я присела на корточки и заглянула в щель. Темнота. И тишина.

А потом снизу раздался звук, от которого у меня свело живот. Это был крик. Нет, это был рёв. Так мог рычать только человек, который только что увидел, как его любимую коллекцию антиквариата заливает серой жижей. Мат, который он выдал, был настолько витиеватым и художественным, что я даже зааплодировала мысленно. Там были и церковные термины, и архитектурные, и, кажется, даже строчка из Пушкина, переделанная на нецензурный лад.

Я подскочила, как ужаленная.

— Боже, боже, боже.

Что делать? Бежать? Прятаться? Притвориться, что меня нет дома? Но он видел свет. И слышал, как я пела «Группу Крови» час назад. Он знал, что я здесь.

Через тридцать секунд в мою дверь постучали. Нет, не постучали. В мою дверь ударили кулаком так, что она чуть не вылетела из петель.

Я открыла. И замерла.

На пороге стоял Он.

Я ожидала увидеть злого старика в тапках. Или толстого дядьку с бородой. Вместо этого передо мной стоял мужчина, от которого у меня на секунду перехватило дыхание.

Высокий. Широкие плечи, которые не скрывало даже идеально сидящее чёрное пальто. Тёмные, влажные от дождя волосы, которые он явно не удосужился стряхнуть, потому что был слишком зол. Лицо — резкое, с высокими скулами и твёрдой линией подбородка. Глаза — серо-стальные, как Нева в ноябре. Холодные, глубокие и такие колючие, что у меня мурашки побежали по рукам.

Он смотрел на меня сверху вниз, и его взгляд прошёлся по моему лицу, потом по фартуку, покрытому глиняными разводами, потом по моим рукам, которые были мокрыми и грязными.

Его лицо перекосила гримаса. Словно он увидел не человека, а какого-то подвального гремлина.

— Вы, — сказал он. Голос низкий, с хрипотцой. Словно он не говорил, а терпел. — Вы — та, кто живёт надо мной?

Я кивнула, чувствуя себя нашкодившим ребёнком.

Он сделал шаг вперёд, и мне пришлось отступить, чтобы он мог видеть кухню. Там был полный хаос: гончарный круг, ведро с водой, стеллажи с заготовками, несколько горшков, которые ждали обжига, и огромное пятно на полу, где ещё недавно была лужа.

— Ваша... ваша жижа, — сказал он, и каждое слово давалось ему с трудом. — Она только что уничтожила мой чертёж.

Я моргнула.

— Что?

— Чертёж, — повторил он, и в его голосе послышался металл. — Архитектурный проект. Александринский театр. Деталь колоннады. Я работал над ним три месяца. Три месяца, — он выделил это особенно. — И теперь он похож на кашу, которую сварил дурак.

Я открыла рот, чтобы извиниться. Честно. Я хотела сказать «мне очень жаль» и «я всё исправлю». Но вместо этого вылетело:

— А вы, наверное, тот самый сосед, который хочет выселить меня и сделать здесь кофейню?

Он прищурился. В его взгляде мелькнуло что-то опасное.

— Я не делаю кофейни. Я занимаюсь реставрацией исторических зданий. Этот дом построен в 1842 году, и он требует уважения, а не превращения в филиал художественного кружка для домохозяек.

Я почувствовала, как кровь прилила к щекам.

— Я не домохозяйка. Я художник-керамист.

— О, я заметил, — он обвёл рукой мою кухню. — Особенно оценил масштабы вашего таланта. Только что он затопил мою гостиную.

Я скрестила руки на груди, стараясь не обращать внимания на то, что они всё ещё мокрые.

— Слушайте, мистер Нестеров, — я вспомнила, что Степановна называла его именно так. — Я не специально. Это старый дом. Трубы текут, полы дырявые. Если бы вы не купили квартиру снизу, вода ушла бы в подвал, и никто бы не пострадал.

Его глаза расширились.

— Вы перекладываете ответственность на меня? За то, что я купил квартиру?

— Я перекладываю ответственность на дом. Ему сто восемьдесят лет. Он имеет право капризничать.

Кажется, я перегнула. Его челюсть сжалась, и на скулах заиграли желваки.

— Вы понимаете, что чертёж, который вы уничтожили, стоит больше, чем ваша квартира?

— Моя квартира, — сказала я с нажимом, — не продаётся. И не будет продаваться. Как бы вы ни старались.

Наступила тишина. Только слышно было, как за окном стучит дождь и где-то внизу Степановна врубила телевизор на полную громкость.

Лев Нестеров смотрел на меня так, будто я была не человеком, а занозой, которую нужно немедленно удалить. Я смотрела на него так, будто он был воплощением всего, что я ненавидела в этом городе: холодного, расчётливого, бездушного.

— Я вызову юриста, — сказал он наконец.

— Вызывайте, — ответила я с фальшивой улыбкой. — У меня есть знакомый адвокат. Он специализируется на делах о домовых домогательствах.

Он не понял шутки. Или понял, но не оценил. Он развернулся и начал спускаться вниз, его каблуки громко цокали по старой лестнице.

Я выдохнула и прислонилась к дверному косяку. Сердце колотилось как бешеное. Господи, что я только что сделала? Я уничтожила его работу, а потом ещё и нахамила. Гениальный план. В моей голове уже звучал голос лучшей подруги Кати: «Алиса, твой язык — это твоё оружие массового поражения. И ты всегда стреляешь себе в ногу».

Я закрыла дверь и вернулась на кухню. Глина на круге засохла и превратилась в бесполезный комок. Ваза с чайками не получится. Зато получится скандал, который будет длиться неделями.

Я взяла тряпку и начала вытирать пол.

И тут снизу донёсся звук пылесоса. А следом — его голос. Даже сквозь перекрытия было слышно, как он матерится. Судя по громкости, глиняная жижа затекла не только на чертёж, но и на что-то ещё. Может быть, на диван. Или на ковёр. Или на ту самую идеальную гостиную, о которой мне рассказывала Степановна.

Я прикусила губу, чтобы не рассмеяться.

Это была война.

И я только что сделала первый выстрел.

Я подошла к столу и посмотрела на свои чашки. Кривые, смешные, с рыбками и котиками, которые я обожала делать. Там была одна особенная, с надписью «Питер. Любить невозможно ненавидеть». Я взяла её в руки.

Мысль пришла внезапно, как удар молнии.

Я подошла к двери, выскользнула в коридор и спустилась на один пролёт. Вот его дверь. Дорогая, деревянная, с латунной ручкой, которая сияла, как новогодняя ёлка. Настоящий перфекционист. Каждая деталь — идеальна.

Я посмотрела на свои руки. На них была глина. Я прикоснулась к ручке.

Грязный отпечаток остался.

Я улыбнулась, довольная собой, и вернулась к себе. Пусть знает, с кем связался. Я — Алиса Градова, королева хаоса, и я не сдамся так просто.

У меня не было плана. У меня была только злость. И ещё — странное волнение, которое я не могла объяснить. Когда я смотрела в его серые глаза, у меня внутри что-то ёкало. Глупо. Просто глупо. Он же мой враг.

Но почему тогда я не могла перестать думать о том, как он стоял на моём пороге, мокрый и злой, и как его глаза сверкали в полумраке старого дома?

Я тряхнула головой.

— Алиса, не смей. Он хочет тебя выселить. Он — враг.

Я взяла в руки телефон и написала Кате:

«Кать, я, кажется, начала войну с соседом снизу. И он очень красивый. Это проблема?»

Ответ пришёл через минуту:

«Проблема, если ты уже мысленно выходишь за него замуж. Не выходи. Просто выиграй войну».

Я усмехнулась. Легко сказать.

Внизу пылесос наконец замолк. И наступила тишина. Только дождь всё так же барабанил по крыше, как будто ничего не случилось.

Но я знала, что это только начало.

А где-то этажом ниже, в квартире с идеальным ремонтом, стоял мужчина в мокром пальто и смотрел на грязный отпечаток на своей латунной ручке. И в его голове уже рождался план мести.