1. Фотоальбом

Тишина в бабушкиной квартире была густой, почти осязаемой. Она пахла нафталином, сухими травами, которые Лидия Ивановна развешивала по углам, и чем-то еще, неуловимым и горьким – запахом остановившегося времени. Аня, ее единственная внучка, разбирала вещи уже третий день. Третий день она вела безмолвный диалог с человеком, которого больше не было, перебирая аккуратные стопки белья, коробки с пуговицами, аптечку с просроченными лекарствами – весь этот скрупулезный, тщательно организованный мир, в котором больше не было хозяйки.

Бабушка казалась Ане вечной. Тихой, строгой, с тугим пучком седых волос на затылке и взглядом, в котором всегда читалась легкая, непонятная печаль. Она была оплотом, константой. Даже дед, шумный и веселый, ушедший десять лет назад, казался на ее фоне чем-то временным, вспышкой. А бабушка была всегда. И теперь ее не стало.

Разбор вещей был не просто обязанностью, а попыткой оттянуть момент окончательного прощания, когда квартира опустеет, а ключ ляжет на дно Аниной сумки. Шкаф, антресоли, комод… Остался только старый дореволюционный сундук, обитый потемневшей кожей, который служил подставкой для фикуса. Бабушка никогда не разрешала его открывать. «Там старье, Анюта, хлам один», – говорила она, и в ее голосе слышались такие нотки, что спорить не хотелось.

Ключик, маленький и ржавый, нашелся в шкатулке с нитками. Замок поддался не сразу, со скрежетом и стоном, словно нехотя выпуская на волю запертые внутри десятилетия. Внутри лежали пожелтевшие кружевные салфетки, отрез тяжелого бархата и, на самом дне, он – фотоальбом.

Он не был похож на те тонкие альбомы с пластиковыми кармашками, где хранились Анины детские фото. Этот был тяжелым, в бордовой бархатной обложке, истертой на углах до основы. Аня открыла его, ожидая увидеть знакомые лица: прадеды с суровыми усами, молодые дед и бабушка на свадьбе, мама в пионерском галстуке.

На первой странице была она. Бабушка. Но не та Лидия Ивановна, которую знала Аня. На черно-белой карточке смеялась тоненькая девушка лет восемнадцати, с двумя озорными косичками и распахнутыми глазами. Она сидела на скамейке в парке, запрокинув голову, и весь ее облик излучал такое беззаботное счастье, что Аня невольно улыбнулась. Рядом с ней сидел он.

Не дед.

Совершенно незнакомый молодой человек. Высокий, темноволосый, в светлой рубашке с закатанными рукавами. Он не смотрел в объектив. Он смотрел на нее, на юную Лиду, и во взгляде его было столько нежности и восхищения, что у Ани на секунду перехватило дыхание. Под фотографией, выведенное каллиграфическим почерком, стояло: «Парк Горького. Июнь 58-го».

Аня начала лихорадочно перелистывать страницы. Вот они снова, на набережной Невы, на фоне разведенных мостов. Лида в легком платье, ее волосы треплет ветер. Он обнимает ее за плечи, и они оба смеются. «Ленинградские ночи. Июль 59-го». Вот они в аудитории университета, склонились над какой-то книгой. «Саша сдает физику. Я – верю!» – гласила подпись.

Саша. Так вот как его звали.

Страница за страницей, Аня погружалась в чужую, незнакомую жизнь своей бабушки. Жизнь, полную солнца, смеха, путешествий на поезде и студенческих вечеринок. На всех фотографиях они были вместе, и на всех они были ослепительно счастливы. Это была какая-то другая вселенная, не имеющая ничего общего с тихой, размеренной и всегда немного грустной жизнью, которую вела ее бабушка. На этих снимках не было и намека на ту женщину, что пекла пироги по воскресеньям и учила Аню вязать. Здесь была Лида – живая, влюбленная, полная надежд.

Последняя фотография в альбоме была сделана зимой. Саша и Лида стоят у заснеженной елки, он держит ее замерзшие руки в своих больших ладонях. Его лицо серьезно, а она смотрит на него с обожанием. Подпись была другой, сделанной торопливым, сбившимся почерком: «Проводы. Февраль 60-го. Он обещал вернуться».

После этой страницы альбом был пуст. Десятки пустых картонных листов с прорезями для фотографий. Словно пленка оборвалась.

Аня закрыла альбом. В комнате стало еще тише. Кто этот Саша? Куда он уехал? Почему бабушка, сохранившая эту историю с такой бережностью, никогда, ни единым словом о ней не обмолвилась? А дед? Знал ли он? Они поженились в шестьдесят третьем, Аня помнила дату. Что произошло за эти три года?

Вопросы роились в голове, не давая покоя. Это было больше, чем просто любопытство. Это было ощущение, что она всю жизнь знала лишь фасад, официальную версию биографии самого близкого ей человека, а настоящая, полная страстей и боли история была надежно заперта в этом бархатном альбоме.

На следующий день Аня поехала к двоюродной бабушке, Зинаиде, младшей сестре Лидии. Тетя Зина, маленькая и сухонькая, встретила ее с обычной суетливой заботой. Напоив чаем с вареньем, она завела привычный разговор о болячках и ценах на рынке. Аня выждала паузу и, достав из сумки альбом, положила его на стол.

– Тетя Зина, я нашла это у бабушки. Расскажи мне.

Зинаида надела очки, открыла альбом и замерла. Ее морщинистые пальцы осторожно, почти благоговейно, коснулись первой фотографии. Она долго молчала, и Аня видела, как по ее щеке медленно ползет слеза.

– Сашенька… – прошептала она. – Я уж и забыла, каким он был. Красивый. И Лидка наша… светилась вся рядом с ним.

– Кто он? – тихо спросила Аня.

– Первая любовь, – вздохнула Зинаида. – И последняя, если по-честному. Они в университете познакомились. Он на физмате учился, гений, а не парень. Стихи писал, на гитаре играл, спорил со всеми о политике… Слишком умный, слишком смелый для того времени. Они были не разлей вода. Собирались пожениться, как только он диплом получит. Твоя бабушка летала тогда, а не ходила.

– Что с ним случилось? Куда он уехал?

Зинаида сняла очки и посмотрела на Аню долгим, тяжелым взглядом.

– Никуда он не уезжал, Анечка. Его «уехали». В ту зиму, после той самой фотографии. Собрались у них в общежитии ребята, читали какого-то запрещенного поэта, спорили о свободе. Кто-то донес. Ночью пришли и забрали всех. Саше дали десять лет. За антисоветскую агитацию.

Аня похолодела. Десять лет. В шестьдесятом году.

– Бабушка… она ждала его?

– Ждала, – кивнула Зинаида. – Первые два года писала письма. Каждый день. А в ответ – тишина. Ей потом один его друг, которого раньше выпустили, передал, чтобы не ждала. Сказал, что Саша сам просил так сказать. Чтобы жизнь себе не ломала. А еще сказал, что там, в лагере… он заболел. Сильно. И что шансов вернуться у него почти нет.

Зинаида снова замолчала, вытирая глаза уголком платка.

– Лидка тогда будто умерла. Ходила как тень, молчала месяцами. Родители наши испугались, что она руки на себя наложит. А потом появился твой дед, Иван. Он давно за ней ухаживал, еще до Саши. Он был простой, надежный, земной. Он все знал. И он просто был рядом. Ничего не требовал, ничего не спрашивал. Просто приносил ей цветы, читал вслух газеты и говорил, что все будет хорошо. Через год она согласилась выйти за него замуж.

– Но она ведь… она любила деда? – с надеждой спросила Аня.

– Она его уважала. Была ему благодарна. Была верной и хорошей женой. И матерью. Но та девочка, что смеется на этих фотографиях… она умерла в тот день, когда узнала, что Сашу не нужно больше ждать. Твой дед это понимал. И любил ее за двоих. За себя и за того парня, который смотрел на нее так, как никто больше не смотрел.

Аня вернулась в пустую бабушкину квартиру уже поздно вечером. Она снова открыла альбом. Теперь она смотрела на эти счастливые лица другими глазами. Она видела не просто влюбленную пару, а хрупкий, короткий миг счастья, обреченный на гибель. Она поняла, откуда взялась та пожизненная печаль в глазах ее бабушки. Поняла ее строгость и молчаливость – так она защищала свою хрупкую память, свою великую тайну. Она не забыла. Она просто заперла свою боль в старом сундуке, чтобы жить дальше, растить дочь, а потом и внучку.

Аня нашла в альбоме маленький потайной кармашек, который не заметила раньше. Внутри лежал сложенный вчетверо пожелтевший листок. Это было не письмо. Это был засушенный цветок эдельвейса и несколько строк, написанных знакомым каллиграфическим почерком Саши:

«Говорят, это цветок верности и любви, растущий у самых вершин. Достать его трудно, почти невозможно. Как и нашу с тобой любовь. Он твой, Лида. Навсегда».

Слезы капали на старую бумагу. Аня плакала не о той тихой старушке, которую она проводила в последний путь три дня назад. Она плакала о смеющейся восемнадцатилетней девочке Лиде, чья любовь была так безжалостно растоптана. Она плакала о гениальном мальчике Саше, сгинувшем в лагерях. И о своем деде, хорошем и простом человеке, который всю жизнь любил женщину, чье сердце навсегда осталось с другим.

Аня аккуратно вложила листок обратно в тайник и закрыла альбом. Она больше не будет разбирать вещи. Не сегодня. Она села в старое бабушкино кресло, и впервые за три дня тишина в квартире перестала быть гнетущей. Она была наполнена историей, болью и великой любовью. И Аня поняла, что только сейчас, после смерти, она по-настоящему узнала свою бабушку.