Когда я думал, что достиг дна, снизу постучали.

– Станислав Ежи Лец

Глава 1

Августовская жара плавила Москву, превращая воздух в густой, дрожащий кисель. В кабинете капитана милиции Аркадия Соколова, на третьем этаже типового районного управления, эта жара смешивалась с запахом старых бумаг и дешевого табака. Муха, оглушенная зноем, билась о пыльное стекло, и этот монотонный, отчаянный звук был единственным, что нарушало послеобеденную тишину.

Соколов смотрел на муху и думал, что прекрасно ее понимает.

Он сидел за своим столом, заваленным «висяками» – мелкими кражами и бытовыми драками, – и механически перебирал отчеты. Третий год в 114-м отделении. Третий год этого болота после того, как его, следователя по особо важным делам с Петровки, 38, аккуратно «попросили» на понижение. За то, что слишком глубоко копнул в деле о подпольном цехе, ниточки от которого тянулись в кабинет сына одного из членов ЦК. Дело замяли. Карьеру Соколова – тоже.

Надтреснуто зазвонил телефон, и муха, испугавшись, замерла.

– Соколов, – хрипло бросил он в трубку.

– Аркадий, это Пономарев, – раздался в трубке голос начальника, майора Пономарева. – Кончай там пыль глотать. Выезд. Проспект Вернадского, сто двенадцать, корпус три, квартира восемьдесят шесть.

– Что там? Очередной пьяный дебош? – без всякого энтузиазма спросил Соколов.

– Поспокойнее. Старик преставился. Участковый на месте, но там вроде как из «академиков» кто-то, нужна формальность. Врач говорит – сердце. Так что скатайся, составь протокол и закрой вопрос. Дело на час.

«Дело на час». Соколов криво усмехнулся. Вся его нынешняя работа состояла из таких вот «дел на час». Он раздавил в пепельнице окурок «Беломора», надел пиджак, висевший на спинке стула, и вышел из кабинета, кивнув дежурному.

Служебные «Жигули» напоминали раскаленную печку. Продираясь сквозь вязкий московский трафик, Соколов думал о том, что это дело – идеальный «глухарь». Смерть по естественным причинам. Никаких улик, никаких мотивов, никакой тайны. Просто еще один одинокий старик, чье сердце не выдержало этого бесконечного, удушливого лета. Работа для участкового, а не для капитана, который когда-то раскручивал дела, заставлявшие седеть генералов.

Дом на проспекте Вернадского оказался типичной панельной шестнадцатиэтажкой. У подъезда его уже ждал молодой сержант, участковый Лыков.

– Здравия желаю, товарищ капитан! – козырнул он. – Всё как майор доложил. Белозерцев, Игнат Степанович, восьмого года рождения. Соседка снизу вызвала, говорит, ее топить начало. Дверь вскрыли, а он на полу лежит.

– Врач что говорит?

– Борис Захарович из неотложки уже осмотрел. Острая сердечная недостаточность. Говорит, классика.

Квартира на двенадцатом этаже встретила их тяжелым запахом корвалола и застоявшегося воздуха. Это была обычная квартира советского интеллигента: стены, от пола до потолка заставленные книжными стеллажами, старый диван, покрытый пледом, письменный стол с аккуратно сложенными бумагами. В центре гостиной, у опрокинутого кресла, на ковре лежал пожилой мужчина в домашнем халате. Рядом с ним на полу валялся пузырек из-под лекарства.

Врач скорой, пожилой и усталый Борис Захарович, подтвердил свой вердикт.

– Упал, ударился, но смерть наступила раньше. Сердце, Аркадий. Я таких по десять штук в неделю вижу, особенно в такую жару. Можете оформлять.

Участковый уже начал составлять протокол. Все было очевидно. Слишком очевидно. Соколов медленно прошелся по комнате. Он не искал что-то конкретное. Он впитывал атмосферу, отмечая детали, которые не укладывались в картину.

Первое, что его смутило, – это порядок. Идеальный порядок. На письменном столе – ни пылинки. Книги на полках стояли как по линейке. Даже опрокинутое кресло, казалось, упало как-то слишком аккуратно. Человек, хватающийся за сердце в предсмертной агонии, должен был оставить больше хаоса. Смахнуть что-то со стола, зацепиться за скатерть… Но здесь все было стерильно.

Второе – лужица воды на паркете у ног покойного, та самая, из-за которой всполошилась соседка. Она была небольшой, и вода капала с потолка очень медленно, раз в несколько секунд. Соколов поднял голову. На потолке было влажное пятно, но никаких следов прорыва трубы.

– Лыков, на тринадцатый этаж поднимались?

– Так точно, товарищ капитан. Там никого нет, в отпуске семья. Дверь опечатана.

Соколов присел на корточки у тела. Он не был патологоанатомом, но годы работы научили его замечать мелочи. Он осмотрел руки Белозерцева, его лицо. Ничего. Обычный старик. Взгляд его скользнул по ворсистому советскому ковру с выцветшим орнаментом.

И тут он увидел это.

Нечто крошечное, почти невидимое, блеснувшее в лучах солнца, пробивавшихся сквозь тюлевую занавеску. Это был кристаллик, размером меньше спичечной головки, запутавшийся в ворсе ковра в паре сантиметров от рукава покойного. Соколов аккуратно, с помощью пинцета из своего следственного набора, извлек его и положил в маленький бумажный конверт.

– Что это, Аркадий? – лениво поинтересовался врач.

– Похоже на соль, – ответил Соколов, поднимаясь. – Наверное, из солонки просыпал.

Но это не было похоже на обычную соль. Кристалл имел слишком правильную, почти идеальную форму. И что ему делать на ковре в гостиной, вдали от кухни?

– Всё, Захарыч, забирайте, – сказал он врачу. – Лыков, закончишь с протоколом и опросишь соседей. Подробно. Кто заходил, кого видел, что слышал. Мне отчет на стол к утру.

– Так ведь… сердечный приступ, товарищ капитан, – с недоумением протянул сержант.

– Просто выполни приказ, – отрезал Соколов.

Он покинул квартиру, оставив за спиной недоумевающего участкового и санитаров, укладывающих тело на носилки. Весь обратный путь до управления он молчал, ощущая во рту привкус старого табака и зарождающегося азарта, который он не чувствовал уже очень давно. Это было глупо. Иррационально. Кристаллик соли. Что за чушь? Любой другой следователь выбросил бы его и забыл.

Но Соколов не был любым другим.

Вернувшись в свой душный кабинет, он первым делом позвонил знакомому эксперту-криминалисту.

– Петрович, привет. Соколов. У меня к тебе пустяк. Нужно сделать экспресс-анализ… да, кристалла. Похож на соль, но хочу быть уверен. Завезу через полчаса.

Через час, когда солнце уже начало клониться к закату, окрашивая небо в грязно-оранжевый цвет, телефон зазвонил снова.

– Аркадий? Это Петрович. Я посмотрел твой образец. Интересная штука.

– Соль? – спросил Соколов, закуривая очередную папиросу.

– В том-то и дело, что нет. Химическая формула, конечно, хлорид натрия. Но кристаллическая решетка… она другая. Плотнее. Я такую никогда не видел. Это не пищевая соль и не техническая. Даю голову на отсечение, эта штука образовалась не на поверхности Земли. Скорее, при огромном давлении.

Соколов замер с папиросой в руке. Муха на стекле перестала жужжать.

– Что значит – не на поверхности?

– Это значит, Аркадий, – в голосе эксперта звучало профессиональное любопытство, – что твой кристаллик соли, скорее всего, был поднят откуда-нибудь с километровой глубины. Со дна океана, например.

Соколов медленно положил трубку. Дело на час. Сердечный приступ. Он посмотрел на пустой конверт на своем столе.

Океанская соль в квартире московского профессора-картографа, который никогда, судя по документам, не был в морских экспедициях.

В затхлом воздухе его кабинета впервые за три года пахнуло настоящей тайной. И этот запах был Соколову до боли знаком.