Maurice Leblanc

LE TRIANGLE D’OR

© Е. В. Морозова, перевод, 2022

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Иностранка®

* * *

Золотой треугольник

Часть первая
Сверкающий дождь

Глава первая
Матушка Корали

Вечерние тени сгустились, когда часы еще не пробили половины шестого; двое солдат подошли к маленькому, обсаженному деревьями перекрестку, где напротив музея Гальера встречаются улицы Шайо и Пьера Шаррона.

Один военный был в серо-голубой шинели пехотинца; другой, сенегалец, в одежде из некрашеной шерсти: широких шароварах и приталенной куртке, в которые с начала войны обрядили зуавов и африканские войска. У одного была только одна нога – левая; у другого только одна рука – правая.

Они сделали круг по площади, в центре которой высилась симпатичная группа силенов, и остановились. Пехотинец выбросил недокуренную сигарету. Сенегалец подобрал ее, быстро сделал несколько затяжек, сдавил между большим и указательным пальцем, чтобы потушить, и сунул себе в карман.

И все это не проронив ни слова.

Почти одновременно из улицы Гальера вышли еще двое солдат, однако к какому роду войск они принадлежали, сказать было сложно, так как их униформа состояла из разрозненных деталей гражданской одежды. Голову одного украшала феска зуава, а другого – кепи артиллериста. Первый шел на костылях, второй опирался на трости.

Эти двое остановились на краю тротуара возле киоска.

По улицам Пьера Шаррона, Бриньоль и Шайо подошли еще трое, каждый сам по себе: стрелок с искалеченной ногой, прихрамывающий сапер и морской пехотинец из колониальных войск с вывихнутым бедром. Двигаясь целенаправленно, они вышли на перекресток и заняли места под деревьями, прислонившись к стволам.

Они не обменялись ни единым словом. Ни один из семи инвалидов, казалось, не знал своих спутников; более того, похоже, его нисколько не занимало их присутствие, он их словно бы не видел.

Скрывшись за деревьями, за киоском и даже за скульптурами силенов, они стояли не шевелясь. Но редкие прохожие, что в этот вечер 3 октября 1915 года спешили через безлюдный перекресток, освещенный тусклыми фонарями, все же могли заметить их неподвижные силуэты.

Пробило половину шестого.

В этот момент дверь одного из домов, выходивших на площадь, отворилась. Из нее показался человек, закрыл ее за собой, пересек улицу Шайо и обошел эспланаду.

Это был офицер, одетый в хаки. Из-под его красного кепи с тремя полосками из золотого галуна виднелась широкая белая повязка, скрывавшая лоб и затылок. Он был высок и очень худ. Правая нога завершалась деревяшкой с резиновым кружком на конце, поэтому при ходьбе офицер опирался на трость.

Покинув площадь, он сошел на проезжую часть улицы Пьера Шаррона, остановился и внимательно огляделся по сторонам.

Тщательный осмотр местности привел его к одному из деревьев, окружавших эспланаду. Кончиком трости он легонько коснулся выпиравшего из-за ствола живота. Живот втянулся за дерево. Офицер пошел дальше.

На этот раз он решительно двинулся по улице Пьера Шаррона к центру Парижа, дошел до авеню Елисейских Полей и направился вверх по левой стороне.

Впереди, в двух сотнях шагов, высилось здание гостиницы, нынче, как извещал плакат, превращенной в госпиталь. Не дойдя до него нескольких метров, офицер остановился и, заняв такую позицию, чтобы выходящие из госпиталя не смогли его увидеть, принялся ждать.

Пробило три четверти седьмого… затем семь…

Миновало еще несколько минут.

Из госпиталя вышли пять человек. Затем еще двое. Наконец на пороге появилась сестра милосердия в широком голубом плаще с красным крестом.

– Вот она, – прошептал офицер.

Женщина выбрала тот же путь, которым пришел сюда офицер: дошла до улицы Пьера Шаррона и, следуя по правой стороне улицы, направилась к перекрестку с улицей Шайо.

Она шла легко, ровным, плавным шагом. Ветер, пытавшийся задержать ее, раздувал длинную голубую накидку, развевавшуюся вокруг ее плеч. Несмотря на ширину плаща, под ним угадывалось ритмичное движение бедер, присущее молодой походке.

Рассеянным шагом, помахивая тросточкой, словно он совершал вечернюю прогулку, офицер на расстоянии следовал за ней.

Сейчас в этой части улицы не было никого, кроме них двоих, только она и он.

Но когда сестра милосердия пересекла авеню Морсо и еще до того, как подоспел офицер, автомобиль, припаркованный у обочины, заурчал и покатил в ту же сторону, куда направлялась женщина, не приближаясь к ней, но и не отставая.

Ничем необычным этот таксомотор не отличался. Но офицеру бросились в глаза две вещи: во-первых, в нем сидели двое мужчин, а во-вторых, один из них, чье перечеркнутое усами лицо с венчавшей его серой фетровой шляпой он сумел разглядеть, постоянно высовывался из окна и переговаривался с шофером.

Тем временем сестра милосердия шла, не оглядываясь. Офицер перешел на другую сторону улицы и ускорил шаг: ему показалось, что чем ближе к перекрестку подходила женщина, тем быстрее ехал автомобиль.

С того места, где он находился, офицер мог одним взором окинуть маленькую площадь, но, сколь ни остро было его зрение, ему не удалось различить в потемках семерых инвалидов. Вокруг ни единого прохожего. Ни единого автомобиля. И только вдалеке, где тонули в полутьме скрещенные авеню, тишину нарушало дребезжание двух трамваев с зашторенными окнами.

Если предположить, что молодая женщина тоже всматривалась в уличный сумрак, то она вроде бы также не видела ничего, что могло бы ее обеспокоить. Во всяком случае, она не выказывала признаков волнения. Следовавший за ней автомобиль вряд ли ее встревожил, ибо она шла, не оглядываясь.

Авто тем временем нагоняло ее. На подступах к площади их разделяло уже не пятнадцать, а скорее десять метров. Когда же девушка, поглощенная собственными мыслями, дошла до первых деревьев, авто подъехало к ней еще ближе и, прижавшись к тротуару, покатило вплотную к нему, а со стороны улицы, иначе говоря – слева, один из двоих пассажиров, тот, кто часто выглядывал в окошко, открыл дверцу и встал на подножку.

Офицер снова быстро пересек проезжую часть. Он не опасался, что его заметят, поскольку люди в машине (по крайней мере, в тот момент) не интересовались ничем, кроме собственных маневров. Офицер поднес ко рту свисток. Без сомнения, ожидаемое событие должно было вот-вот произойти.

Действительно, автомобиль резко остановился.

Дверцы распахнулись, и оба мужчины выпрыгнули на тротуар.

Испуганный крик женщины прозвучал одновременно с пронзительным свистком офицера, раздавшимся, когда неизвестные, подскочив к девушке, схватили ее, словно два стервятника, и потащили к машине. В ту же минуту семеро солдат-инвалидов, казалось появившихся из самой гущи деревьев, их скрывавших, бросились на похитителей.

Схватка не заняла много времени. Собственно, схватки как таковой и не произошло. Шофер такси, увидев, что похитители столкнулись с сопротивлением, немедленно запустил двигатель и стремительно уехал. А оба мужчины, оказавшись перед угрожающе поднятыми палками и костылями и дулом наставленного офицером револьвера, поняли, что их замысел провалился, и, отпустив молодую женщину, бросились бежать в разные стороны. Петляя, чтобы в них неудобно было целиться, они затерялись в сумерках улицы Бриньоль.

– Беги за ними, Муабон^[1], – скомандовал офицер однорукому сенегальцу, – и притащи мне кого-то из них за шиворот.

Поддерживая дрожащую женщину, которая, казалось, вот-вот потеряет сознание, он заботливо сказал:

– Не бойтесь ничего, матушка Корали, это я, капитан Бельваль… Патрис Бельваль.

– А, это вы, капитан, – прошептала она.

– Да, а это ваши друзья, собравшиеся, чтобы защитить вас. Все ваши бывшие раненые из госпиталя, которых я повстречал в доме для выздоравливающих.

– Спасибо… спасибо… – И добавила дрожащим голосом: – А другие? Те двое мужчин?

– Упорхнули. Муабон отправился за ними в погоню.

– Но что они от меня хотели? И каким чудом здесь очутились вы?

– Об этом позже, матушка Корали. А сейчас давайте поговорим о вас. Куда вас проводить?.. Хотя нет, пока вам никуда идти не следует, сначала вы должны немного отдохнуть и набраться сил.

С помощью одного из солдат он ласково повел ее к дому, из которого три четверти часа назад вышел сам. Молодая женщина повиновалась его воле.

Все вместе они вошли в квартиру в цокольном этаже. В гостиной жарко горел огонь в камине; офицер зажег электрические лампы.

– Садитесь, прошу вас.

Она опустилась на стул, и капитан распорядился:

– Ты, Пулар, иди в столовую и принеси оттуда стакан. А ты, Рибрак, поищи на кухне графин с водой… Шатлен, в буфетной ты найдешь графинчик с ромом… Хотя нет, она не пьет ром… Тогда…

– Тогда, – с улыбкой произнесла она, – дайте мне просто воды.

К щекам ее, бледным от природы, прилила кровь. Губы порозовели, доверчивая улыбка оживила лицо.

Лицо это, исполненное кротости и очарования, отличали чистота форм, матовость кожи и поразительная изысканность черт, а также то простодушное выражение, какое бывает у ребенка, который, широко раскрыв глаза, с удивлением смотрит на окружающий его мир. Однако грациозность и деликатность образа сочетались с некоей энергичностью, придаваемой ему, вне всякого сомнения, блеском темных глаз и двумя черными прядями, выбившимися из-под белой косынки.

– Ах, – весело воскликнул капитан, когда она выпила стакан воды, – мне кажется, теперь вам уже лучше, матушка Корали?

– Гораздо лучше!

– Прекрасно! Но что за жуткие минуты мы недавно пережили! Какое приключение! Надо бы нам объясниться и во всем разобраться, не так ли? А пока, друзья, поздоровайтесь с матушкой Корали как подобает. Давайте же, мои храбрецы! Разве могли вы вообразить, когда она вас утешала, когда поудобнее взбивала подушку, чтобы ваша голова утопала в ней, так разве могли вы, говорю я, вообразить, что настанет час – и вам придется позаботиться о ней, детям придется ухаживать за матушкой?

Они толпились вокруг нее: однорукие, хромые, увечные – все были рады ее видеть. И она с чувством пожимала им руки.

– Как ваша нога, Рибрак?

– Она больше не болит, матушка Корали.

– А ваше плечо, Ватинель?

– Совсем не дает о себе знать, матушка Корали…

– А вы, Пулар? А вы, Жорис?

Эта встреча очень взволновала ее: ведь она называла их своими детьми.

– Ах, матушка Корали, вы плачете! – воскликнул Патрис Бельваль. – Матушка, матушка, вот почему вам принадлежат наши сердца. Сжимая зубы на ложе страданий, чтобы не кричать от боли, мы видели, как из ваших глаз потоком лились слезы. Матушка Корали плакала о своих детях. И мы стойко терпели все муки.

– А я плакала еще горше оттого, – сказала она, – что вы боялись причинить боль мне.