Глава 1

Ясна

Меня вели через пир, и я старалась идти и не коситься по сторонам. Держаться с достоинством меня муштровали с детства. Вот к чему всё пришло. Горделивая осанка и оказалась последним, чего у меня ещё не отняли. Прочее давно продали.

Глаза бы себе завязать. Куда ни ткни взглядом, всюду одно и то же, и я вела их по чужим затылкам, где хоть изредка попадалась одежда, и та ненадолго. Слева, за откинутой занавесью, девица в одних браслетах запрокинулась на подушки, а мужчина слизывал с её живота что-то тёмное и спускался всё ниже, и она смеялась ему в волосы. Справа кому-то властно мяли грудь, будто пробовали на рынке спелость, а хозяйка её и беседы не прервала. За колоннами двигались тени, слишком в лад, и оттуда тянуло таким стоном, что я сбилась с шага.

Проходящую служанку кто-то шлёпнул по заду. Та перехватила поднос поудобнее и пошла дальше. Никто и не обернулся.

А хуже всего оказалась скука. Лорд в мехах ковырял вилкой в блюде, глядя сквозь голую девку в двух шагах от себя. Две дамы у камина перемывали кому-то кости под самый этот стон и хохот. Их это не трогало. Тут вообще давно ничего никого не задевало. В этом зале тело не стоило ни гроша, им объедались до оскомины и отворачивались.

А меня, значит, привезли на этот стол.

Продали свои дядья и братцы дома Асторн, которые сперва спустили всё серебро на чужие расписки, а после спустили меня, чтобы теми расписками подтереться. Дали за меня, надо думать, хорошо. Герб мёртвый, зато кровь на что-то сгодилась.

Кстати, её у меня взяли за месяц до всего. Пришли в нашу развалину три женщины в сером, сёстры из тех, что при храмах, уколи, мол, палец, вейра, дело святое. Я и укола не почуяла. А спустя неделю долги дома Асторн будто корова языком слизнула, меня уже везли через межу, и никто не потрудился объяснить, что в одной капле нашли.

Вёл меня, как ни странно, гладкий малый в ливрее, из тех, что рта не раскрывают без нужды, и до того услужливый, что перед каждой дверью кланялся, точно вёл меня на именины, а не на убой. У края зала он отворил тяжёлую, тёмную створку, и пир за ней оборвался. За дверью упала тишина, такая плотная, что в ушах зазвенело.

После рёва и голого мяса за плечами комната показалась почти монашеской: камин, два кресла, высокое окно во всю стену. К нему меня и потянуло. За ним по небу расползалась багровая муть, наползала на серебряный лунный диск и съедала его с краю.

Меня оставили одну, и после всего рёва внутри сделалось пусто.

Ещё год назад у меня было будущее. Небогатое, но своё: суженый с соседнего надела, венчание по осени, дом, куда я вошла бы хозяйкой, а не товаром. Я то будущее не больно-то любила, но обмана в нём не водилось. Меня растили под замужество, а не под опись. Теперь ждали здесь.

Ну и довольно об этом. Слезами долги не гасят. А гордость, единственное моё приданое, пока не продали лишь потому, что не сообразили, за какую цену.

Ну и хватит, вейра. Прочее выправится само.

Никого не было, ровно до той минуты, когда позади отворилась дверь. Вошли двое.

Первый появился так, будто и зал, и межа, и я в придачу принадлежали ему от рождения. Высокий, лёгкий на вид, с той опасной грацией, за которой прячут силу. Серебристо-пепельные волосы падали ниже плеч, длиннее, чем носят мужчины. Ступал он мягко и чуть покачиваясь, вразвалочку хозяина, которому весь мир давно сочтён в приданое. И улыбался слишком приятно. Такие улыбки я видала у кредиторов, они всегда значили, что сейчас с тебя возьмут что-нибудь сверх.

Второй в кресле у огня оказался так, словно там и сидел. Огромный, таких обходят стороной. Из примечательного: тяжёлая челюсть и старый шрам поперёк скулы. Волосы чёрные, стриженные коротко. От него катился через весь зал сухой жар, будто у камина грелась не я, а он сам этим камином и был.

Глаза у него оказались тёмные. Он их поднял, в угле вспыхнуло красным, зрачок вытянулся в щель, и глянуло на меня древнее и голодное чудище, ничуть не человеческое. Ашмара милостивая. Смотрел он медленно и без стыда, заглядывая туда, куда не положено, и по коже несло холодом. Так изучают купленное, прикидывая, куда бы его поставить.

— Ну наконец-то, — протянул серебряный и пошёл вокруг меня. — А то брат весь извёлся. Ты не смотри, что каменный.

Он ходил и говорил, и мягкий голос был под стать обволакивающей улыбке. Обошёл и встал где-то позади. Я его не видела, только чувствовала, и вся напряглась.

— Хороша, — выдохнул он мне в затылок, и по шее пробежали мурашки. — Правда хороша. А глаза-то. Янтарь.

Пальцы едва-едва тронули мой локоть. Я отшатнулась и развернулась к нему лицом.

— Не трогайте!

Вышло резче, чем стоило, и я тут же вся заледенела в ожидании удара. Тем, кто может переломить тебя о колено, так не говорят. Я стояла, вытянувшись в струну, и ждала, когда мне наконец укажут моё место.

Серебряный расплылся ещё шире.

— Ой, кусается. — Он прижал ладонь к груди, будто я ранила его в самое сердце, и оглянулся на брата чуть не счастливо. — Дарий, ты слышал? Она мне велит не трогать. Мне! Тут за одно прикосновение в очередь стояли до конца затмения, а эта фыркает.

— Слышал, — бросил тот от огня.

И вот это меня и удивило. Я готова была к пощёчине, к брани или к рукам, а меня разглядывали с восторгом, как забавную зверушку.

— Меня зовут Каэлан, птичка. Запомни, пригодится. — Он качнулся ко мне спереди, заглядывая снизу. — А это Дарий. Брат мой двоюродный, свет очей, гроза межи и золото души, когда спит.

— Мне тут никто не пригодится, — произнесла я уверенно. — Меня не в гости привезли.

— А зачем, как думаешь? — В бледных серебристо-серых глазах мелькнуло настоящее любопытство.

Цену таким вопросам я знала. Но других мне задавать никто не собирался.

— Затем же, зачем всё в вашем зале, — отчеканила я. — Позабавиться и выбросить.

От огня тяжело хмыкнули.

— Она решила, мы её в постель взяли, — проворчал Дарий, не глядя в мою сторону.

Меня обдало жаром до ключиц, краска, будь она проклята, залила щёки. Прежняя приличная Ясна от этакой прямоты осела бы на пол. Однако её тут больше не было. А краснеть оставили меня.

— А разве нет? — дерзко выплюнула я. — Я прошла через ваш пир. Выводы напрашиваются.

— Всё верно. — Дарий наконец медленно повернул ко мне голову. Красным вспыхнуло опять. — Неполные только.

— Дарий у нас так и разговаривает. — Каэлан снова оказался сбоку, я и уследить не успела. — Скажет половину, вторую предоставит домыслить. Приходится за него. — Он на миг посерьёзнел, и под бархатом проступил холодный расчёт. — Позабавиться и выбросить мы, птичка, и без тебя горазды, весь наш талант ты по дороге видела. Тебя взяли за тем, чего мы как раз и не умеем.

— И зачем же?

— За тем, что мы умираем.

Сказано это было с безразличными нотками, и оттого внутри у меня всё осело.

— Подойди-ка. — Он кивнул на окно, и всё ласковое из голоса испарилось.

Снаружи висела багровая муть поперёк ночи и наползала на серебряный диск, съедая его с краю, и там, где багровое касалось серебра, оно гасло насовсем.

— Багряное Затмение. — Каэлан стоял у самого плеча, теперь не касаясь. — Раз в поколение багряная луна пожирает серебряную. Небо гаснет в кровь. Длится один цикл, не дольше. Красиво?

От одного взгляда на это делалось зябко.

— Впечатляет, — проблеяла я.

— Мы тоже сперва думали, что красиво. Пока не поняли, что звонит по нам. Обе линии гаснут, и Багряный предел, и Лунный. Старая кровь истончилась, наследников нет и обычным путём не будет. Дракону нужен драконий ребёнок, а выносить такого может не всякая женщина. Почти никакая. Раз в поколение рождается одна, чья кровь на это годна. И рождается, угадай когда?

Он кивнул на затмение.

— Только в это окно, — договорила я пересохшим горлом.

— Умница. Только в затмение такая может зачать и замкнуть род. Промахнёшься, жди следующего. А мы столько не живём. Пламя, которому некуда деться, начинает жечь изнутри. Уже начало.

И тут до меня дошло про сестёр в сером и про каплю.

— Кровь, — вырвалось у меня. — Вот зачем её брали.

— Камень тебя позвал. — Каэлан смотрел на луну. — Он таких чует издалека, тлеет и тянется. Сёстры Ордена по этому зову тебя и сыскали, сверили каплю и выкупили, пока дёшево. Тебя не выбирать пришли, птичка.

Я глядела на кровавую луну, и всё тело каменело. Осанку я ещё держала по привычке, но внутри мелко и подло дрожало, и я знала: дай слабину, покажи им это, и всё, сожрут. С усилием воли я разжала кулаки и выпрямилась.

Только не сейчас, вейра. Не перед ними.

— И который из вас, — обернулась я от окна, — меня получит?

Каэлан улыбнулся, и в улыбке проступил клык.

— Вот завтра и узнаем, — мягко проворковал он. — Камень позвал тебя вообще. Завтра скажет, чью линию ты возьмёшь. — Он глянул на брата, и между ними скользнуло что-то острое и старое, как их вражда. — А до завтра будем оба делать вид, что нам всё равно.

— У тебя выходит скверно, — фыркнул Дарий.

— У тебя ещё хуже. Вон, углями пошёл, на неё глядя.

Они препирались, будто меня в зале и не стояло, и я не человек, а спорная полоса земли, из-за которой у соседей тяжба в третьем поколении.

Доходило до меня туго. Хозяев, выходило, двое. И то, что они решали сейчас вполголоса, было про то, кому я достанусь.

И где-то совсем глубоко, под слоем ужаса, тоненько и мерзко зашевелилось любопытство. Который из них?

Эту дрянь я придушила, не дав ей и головы поднять.

Не смей, вейра. Они о твоём чреве толкуют, как о пашне.

Огромные, страшные, красивые ящерицы, и завтра меня поделят по крови.

Дверь в глубине зала отворилась. Вошедший явно ошибся, но шагнул, увидел нас и встал. Он был высоким и сухим, двигался с ленцой хищника. На вид молодой, только что-то в лице сбивало с мысли, будто года его вовсе не брали. Тёмные волосы без единой сединки. Хорош собой ледяной, выделанной красотой, от которой не теплеет.

Взгляд его прошёл по мне всего один раз. Холодные глаза цвета старой бронзы, словно выцветшие от времени. Дарий глядел на меня голодно, как на купленное. Этот — вовсе спокойно и уверенно.

Холод по коже промчался третий за вечер, и хуже двух первых, потому что те двое меня хотя бы хотели. Этот просто облил ледяным безразличием.

— Прошу простить, — протянул незнакомец без тени неловкости. — Ошибся.

И вышел, так же неслышно, как и появился.

Каэлан не сводил глаз с закрывшейся двери, и от улыбки на нём ничего не осталось. Дарий медленно поднялся из кресла, впервые за весь вечер встал в полный рост, и зал сделался меньше. Они переглянулись и ничего друг другу не сказали.

— Кто это был? — Я всё глядела на дверь, за которой он исчез.

— Никто, — ответил Каэлан быстро. — Гость. Их тут много.

Как же гладко он врал, и мы оба это понимали.

Повернувшись ко мне, мужчина замер, и в его голос вернулся бархат.

— Устала, птичка? Ну конечно, устала. Тебя проводят, поешь, поспи, ни в чём себе не отказывай, двор большой. — Он наклонился ближе, и я не успела отшатнуться. — А завтра узнаем, кому ты достанешься.

— Никому я не достанусь, — почти выкрикнула я, сама дивясь собственной смелости.

Выдержать его серебряный лёд взглядом было тяжело, но я не отвела глаз, и первой сдавать эту малость я не собиралась.

— Меня можно купить, — продолжала сопротивляться я и сама себе не верила. — Кровь мою сверить. Тело берите, за него плачено. Но это…

Слово не шло. Гордость не пускала его наружу, при них, вслух. Я прижала кулак к груди, где колотилось сердце, и договаривать не стала.

Каэлан выпрямился и оглядел меня без улыбки, будто увидел впервые. А из-за его плеча, от огня, впились в меня остывшие угли, и в них медленно наливалась багровая краска.

— Слыхал? — бросил Каэлан через плечо, не оборачиваясь.

— Не глухой, — пробасил Дарий.

И в этом тяжёлом голосе впервые за вечер что-то дрогнуло, словно слова мои угодили туда, куда он никого не пускал.

Меня увели. За дверью снова обрушился пир, хохот, стоны, музыка, и я шла сквозь него, не видя ничего.

Продана. Желанна двумя, которые ещё не решили, кому я отойду. И где-то за третьей дверью находился некто с глазами цвета старой бронзы, кому до меня, кажется, был давний спокойный интерес, кто глядел без голода и без игры.

Завтра камень скажет, чья я.