Monica Dickens

Mariana

© The Estate of Monica Dickens 1940

© Гилярова И., перевод на русский язык, 2026

© Litbuk LTD

© ООО «Вимбо»

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Глава первая

Мэри временами слышала от людей, что они не переносят одиночество. Она никогда не могла это понять. Всю свою жизнь она нуждалась временами в блаженном одиночестве, а теперь оно требовалось ей особенно остро. Если уж она не могла быть вместе с любимым мужчиной, тогда лучше быть одной.

Она пыталась найти уединение в маленьком доме на Маргерит-стрит, но в Лондоне оказалось слишком много людей, которые считали своим долгом звонить ей или навещать в любое время суток, чтобы скрасить ее одиночество. Она представляла себе, как жены говорят своим супругам: «Дорогой, мы обязаны что-то сделать для Мэри. Прислуга в последнее время взяла на себя все хлопоты, так что у меня образовалось много свободного времени, надо потратить его на бедняжку. Тут уж ничего не поделаешь». Потом они подойдут к телефону и позвонят ей.

– Знаешь, Мэри, я очень обижусь, если ты забыла, что можешь прийти к нам в любое время, когда захочешь. Когда ты пообедаешь у нас на следующей неделе? В понедельник, во вторник, в среду, четверг?..

И вот она, прихватив Бинго, приехала в Литтл-Крик-Энд ради долгого одиночества. Там не было никого, кроме нее и собаки, да еще тысячи воспоминаний о других выходных, когда в одиноком доме на Эссекских болотах были два человека и пес.

– Ты сошла с ума, – сказала ей мать. – Зачем ты мчишься в такую глушь? Лучше приезжай к нам с Джеральдом и поживи у нас, раз тебе тяжело. Там ты будешь грустить еще больше.

Они едва не поссорились из-за этого. Мать не понимала, что ей как раз и хотелось грустить, ни на что не отвлекаясь. Ей хотелось наполнить время ожидания мыслями о нем, держаться в стороне от всех, так, словно она сдала себя в банковское хранилище до его возвращения.

Люди были добрыми, приветливыми и забавными, но они считали, что компания и разговоры – это синонимы, а у некоторых из них были голоса, царапавшие ее мозг. Собакам тоже можно сказать много всего. Они всё понимают, хотя и не могут это подтвердить, и на них всегда приятно смотреть, на спящих и бодрствующих. Вот Бинго сейчас спал в своей корзинке сбоку от камина, спал и похрапывал с тихим свистом; его короткие крепкие ноги и одна косматая бровь дергались в темпе его сновидений. По другую сторону от камина в глубоком кресле расслабленно, нога на ногу, полулежала Мэри с чашкой кофе в руке; шелковый халат соскользнул с колена, на ноге покачивалась домашняя туфелька. За неверным светом стоявшей возле Мэри керосиновой лампы и за светом пламени в очаге остальная часть комнаты была погружена в тень, но не в такую тень, что заставляет тебя боязливо вглядываться в нее, а в мирную и уютную, словно скрытые в ней предметы терпеливо ждут, когда они снова понадобятся хозяйке. За стенами дома бушевала в бессильной ярости ночь, швыряя в оконные стекла струи дождя. Как странно, думала Мэри, что всего лишь несколько десятков сантиметров стены отделяют спокойный уют гостиной от воющей, хлещущей дождем темноты. Да, непокорные творения – наши дома, хижины и дворцы.

Ее ужин стоял на подносе у очага, она читала и ела, но теперь книга лежала, раскрытая, на ее коленях, а она обнаружила, что взгляд все чаще устремляется к язычкам пламени, выскакивающим из раскаленной угольной массы, чтобы лизнуть и окутать огнем лежащие сверху черные куски угля. Завтра, подумала она, я возьму в сарае поленья и подсушу, чтобы у меня был древесный огонь. Она рассеянно накрутила на палец прядь из копны темных, отросших почти до плеч волос. Мэри давным-давно не была в парикмахерской и не приводила голову в порядок. В эти дни ей все казалось бессмысленным, ничего не хотелось делать, и она решила этот вопрос кардинально – просто не смотрела на себя в зеркало.

Она была маленькая, худая и очень бледная, с миндалевидными, глубоко посаженными глазами. Уголки ее рта были грустно опущены, но он умел и широко улыбаться веселой, словно мальчишеской, улыбкой.

Она взглянула на висящие на стене часы – сине-белую фарфоровую тарелку. В Лондоне она бы торопливо спустилась в это время в холл, услышав, как стукнул клапан почтового ящика, чтобы посмотреть, нет ли там белого конверта со штампом «ПОЛУЧЕНО С КОРАБЛЕЙ ЕЕ ВЕЛИЧЕСТВА» на уголке. Вдруг сегодня пришло письмо? Надо было бы подождать до вторника. Ведь некому переслать ей сюда письмо, потому что она отпустила Дорис на выходные, и та уехала к родным в Далстон-Ист.

Мысленным взором она уже ясно видела белое письмо, криво лежавшее на темном коврике у входной двери. Чем больше она думала об этом, тем тверже верила, что письмо там. Как мучительно теперь ей ждать. Как она не подумала об этом раньше? А если в нем что-то важное?

Сев в кресле, она захлопнула книгу и положила ее на столик. Я позвоню Анджеле, решила она, и попрошу ее заглянуть завтра ко мне. Она знает, где спрятан ключ от задней двери – под цветочным горшком. Возможно, это глупо, но я и правда с нетерпением жду это письмо. К тому же там может оказаться что-то такое, что требует немедленного ответа.

Она с усилием оттолкнулась от кресла. У нее болели суставы после долгой прогулки под дождем, которую они с Бинго совершили сегодня днем до того, как тихое накрапывание перешло в свирепый шторм. Бинго открыл один глаз и стукнул хвостом по полу, когда она взяла лампу и прошла в другой конец комнаты, под каркас из балок, где когда-то была стена. Вдали от огня сразу стало холодно. Телефон стоял на столике возле окна. И когда Мэри снимала трубку, она слышала стук дождя по стеклу и стоны ветра, который пролетал через обширные болота, чтобы повыть над ее домом.

В трубке стояла мертвая тишина.

– Алло… Алло… – Она несколько раз нажала на рычажок аппарата, но раздраженная телефонистка не оборвала ее и не сказала недовольным тоном: «Уэзерби. Номер, пажалста?» Никаких гудков. Безмолвие. Вероятно, ураганный ветер повредил линию. Проклятье. Стуча каблучками по полу, Мэри в задумчивости вернулась к очагу и, перешагнув через Бинго, снова уселась в кресло. Откинулась на спинку, убрала со лба волосы, нахмурилась, прикусила зубами палец, вытянула ноги. В общем-то, ничего страшного, письмо от него едва ли придет так быстро после предыдущего, но все равно ей было досадно. Завтра она пройдет к перекрестку, доедет на местном автобусе до деревни и позвонит оттуда в Лондон. И это будет вполне нормально, потому что сегодня она все равно ничего не может сделать. Она со вздохом расслабилась и снова взялась за книжку. Значит, завтра она так и поступит. Только хорошо бы погода хоть немного наладилась.

Когда сине-белая тарелка негромко пробила девять раз, Мэри машинально протянула руку и включила приемник. Он тут же зашипел и затрещал. «Мне надо как-нибудь убрать этот треск», – подумала она, в первые мгновения не вслушиваясь в голос диктора. Но потом…

«Адмиралтейство с прискорбием сообщает, что сегодня утром подорвался на мине и затонул британский эсминец „Фантом“. Два торговых судна, ответившие на сигнал S.O.S., подняли на борт нескольких моряков, но, вероятно, трое из семи офицеров и двадцать матросов погибли. Их ближайшие родственники уже проинформированы. „Фантом“, спущенный на воду в 1927 году, был эскадренным миноносцем класса „Х“ водоизмещением 1300 тонн…»

Мэри выключила радио. Слова затихли, и ничто уже не напоминало о том, что они были произнесены. Она по-прежнему сидела в желтом световом пятне лампы, а на подлокотнике кресла балансировала недопитая чашка кофе. По-прежнему горел огонь, оранжевые и желтые язычки с шипением плясали на кусках угля, по-прежнему лежал в своей корзине Бинго, вытянув короткие ноги, дергал ими, словно мчался галопом, по-прежнему тикали сине-белые часы. Ничего не изменилось, но все же ничто не было прежним. Даже буря за стенами, казалось, притихла, а комната затаила дух и ждала, хотела узнать, как Мэри воспримет печальное известие. А она сидела в кресле и, пока по ее коже полз холодок осознания случившегося, говорила, говорила себе, все менее и менее убежденно: «Неправда, это неправда».

Ближайшие родственники проинформированы. Так что, возможно, на коврике у двери что-то лежит, но не белый конверт – а желтый, и ей придется ждать до утра, чтобы узнать об этом. Почему-то ей некстати подумалось: «Ну теперь у мамы будет повод упрекнуть меня – мол, она же уговаривала меня не уезжать. Да, зря я приехала сюда».

Странно, но ей совсем не хотелось плакать. Она была совершенно спокойна, вот только в груди стучал тяжкий молот. Она представляла, как он грохочет под тонким шелком ее халата.

– Бинго, – проговорила она, – Бинго, случилось ужасное. – Маленький пес выпрыгнул из корзины, встряхнулся, зевнул, потянулся и засеменил следом за ней к двери. Порыв ветра и дождь хлестнули ей в лицо, когда она распахнула дверь и вгляделась в бушующую черноту. Дрожа от холода, она обреченно захлопнула дверь, отказавшись от импульсивной идеи дойти до деревни и постучаться к кому-нибудь, у кого есть в доме телефон, – позвонить Анджеле, в Адмиралтейство, хоть кому. Нет, не получится. В такую непогоду она не дойдет до деревни, ведь до нее больше восьми километров. Даже не найдет дорогу до нее. А если и доберется, то ей нужно будет постучаться в незнакомый дом, что-то объяснять чужим людям, звонить в их присутствии…

Стук черепицы, упавшей во двор с крыши кухни, усилил ее отчаяние. Буря безумно сильная. Придется ждать. Ждать – и стараться не думать. Она вернулась к очагу. Пожалуй, если она снова сядет и возьмет в руки книжку, все снова наладится. Время отползет назад, и она обнаружит, что ничего не произошло.

Но ведь такое не могло с ней случиться – с кем угодно могло, но только не с ней. Трагедии случаются с другими людьми, не с тобой. Четыре офицера были спасены, и, конечно, он был одним из них. «Мне везет, мне всегда везло». Разве он не говорил об этом в казино в Каннах в ту чудесную ночь – неужели это было в мае, совсем недавно? А теперь кажется, что совсем в другой жизни.

«Ох, любовь моя, мы с тобой больше не поедем за море в страны вечного лета».

Не думать, это единственный выход. Она отнесла чашку с кофе в маленькую кухню с каменным полом, зажгла другую лампу, принесла стоявший у огня чайник и помыла посуду. На кухне было холодно, и она пошла за пальто, чтобы надеть его поверх халата. В шкафу, кроме ее пальто из верблюжьей шерсти, были огромные резиновые сапоги, старая, видавшая виды яхтенная кепка и потерявшие форму серые фланелевые брюки в масляных пятнах. Быстрым, испуганным движением она закрыла дверцу и вернулась на кухню, стараясь занять свой мозг чем-то другим и конкретным, например размышлениями – когда ей выйти утром из дома, чтобы сесть на ранний автобус, и кому надо позвонить.

Закончив с уборкой посуды, она не стала больше сидеть у огня, а решила подняться в комнатку с неровным полом и желтыми ситцевыми занавесками, лечь в постель, где ей будет тепло, мягко и темно, и ждать утра.

– Пойдем, Бинго. – Она наклонила корзинку и вытряхнула из нее маленького керн-терьера, сонного и недовольного. – Пойдем, сегодня тебе можно спать у меня.

Она наполнила бутылку горячей водой, почистила зубы и причесалась – совсем как обычно – погасила лампы и забралась между пахнувшими чистотой простынями, чувствуя себя очень маленькой. Она лежала на спине под низким потолком, ощущая теплую тяжесть собаки на ногах, глядя в темноту широко раскрытыми глазами, борясь с мыслью, которую гнала от себя с той самой минуты, когда торжественно-печальный голос из радиоприемника разрушил ее налаженную жизнь. С мыслью о том, что, возможно, больше никогда, больше никогда…

Нет, она не должна позволять себе думать об этом, думать о будущем. Прошлое, надежное прошлое – вот за что надо держаться. Безопасней глядеть назад, а не вперед. Пока она лежала и ждала, глядя на неясные очертания занавески, трепетавшей у приоткрытого окна, слушая ветер, дождь и лай собаки за болотами, она думала о вещах, которые ушли в прошлое, о годах, которые вели к этому вечеру – к кризису ее жизни. Обо всех тривиальных, мимолетных, восхитительных, обыденных вещах, которые происходили, создавая эту молодую женщину, что лежала теперь в пахнувшей чистым бельем темноте и ждала рассвета, чтобы узнать, жив ее муж или погиб.