Миша Смертина

ПТИЧКА. Книга первая-Недолюбленная (Трилогия)

Семейный роман

Тел:89026850741

ГЛАВА ПЕРВАЯ. ДЕТСТВО

Я и мои мечты

Сколько себя помню, всю жизнь мечтала о вечной дружбе и бесконечной любви. Или, может, о любви на века и дружбе, что не знает границ? Грустно осознавать, что ни той, ни другой в жизни не было. А если и было, то быстро сплыло. Не настоящее, проходящее, боль оставляющее. Ну, ладно, не всё так и грустно было. Зато получила опыт и здоровый цинизм.

Я представляла своего единственного мужчину – военного, старше меня на… побольше. Мы бы поженились, и я, верная и преданная жена, следовала бы за ним по гарнизонам, рожая детей. В один день мы должны умереть, держась за руки…

А подружку я хотела «воинственную амазонку», которая если что-костьми ляжет, зубами загрызёт кого надо и не надо. Это в крайних случаях, а в не крайних-просто преданная девочка. Ну, и я соответственно, не хуже! Желание этой преданности сидело в глубине души всегда. Каждую девочку на своем пути я представляла в роли верной подруги, а в каждом мальчике искала будущего мужа, мечтая о нашей совместной жизни. Может, стоило бы проще относиться к встречам, чтобы не лечить потом больные раны? Но я, с открытым сердцем, стремилась к любви и дружбе, желая создать что-то настоящее…

Я пришла в этот мир, будучи единственным ребёнком в простой семье. Мои родители не взяли на себя бремя воспитания, передав эту важную задачу бабушке и дедушке по материнской линии. Как это случилось – остаётся загадкой. Я была крохой, когда бабушка, объявила (не удивлюсь, что по радио), что они смогут вырастить меня, как родную дочь; дед поддержал её. Мать моя казалась им непутевой, а к отцу у них были вообще свои счёты. Порой мне казалось, что они его не выносили на дух. Всё это, возможно, укрыто в прошлом, в дне свадьбы моих родителей, о которой не осталось ни единой фотографии… Ни одной… Как можно это понять? И даже ближайшие родственники не сохранили никаких свидетельств. Мои расспросы об этом оставили всех в молчании, как солдат в засаде. Лишь тётя Аля, отцова сестра обмолвилась, что гуляли три дня, причём некоторые вовсе не расходились, спя на праздничных столах. Где же доказательства? Где фотографии, запечатлевшие этот пикантный момент? И всё же, несмотря на туманную память, мама бережно хранит своё скромное свадебное платье, в которое я с радостью примеряюсь в минуты грусти…А вот тётя Аня, дедова сестра, как-то обмолвилась, что всё было фарсом…

После свадьбы родителей появилась я. Моё рождение тоже из разряда неординарных событий в семье. Родилась в деревенской избе! Блестящее начало, моего земного пути, не так ли? Есть чем удивить при рассказе о себе, вот вам товарищи, никак у всех, горжусь! Акушером был мой дед Дима, который блестяще справился со своей задачей и даже спеленал меня с умением.

…Мама была в полном шоке от столь внезапного моего появления и потеряла сознание, умыла руки, так сказать, а потом умывала руки довольно часто…

Ещё раз мама испытала шок, когда впервые увидела меня в больнице. Дочь была страшна! Ма долго вглядывалась в моё смуглое личико! В тот момент у неё промелькнула мысль, что я могла оказаться не её дочерью. Перепутали!

– Она, что от негра родилась?!

Медсестра уверила маму, что я – родная ей, и объяснила, что подобное случается. Я, конечно, не помню того великолепного момента, но искренне бы хотела увидеть его своими глазами. Однако, даже в эти первые мгновения столь необычной радости, молоко у мамы пропало. Она и обрадовалась, что лишний раз ко мне не прикоснётся, но со строгими медсёстрами это не прошло, поэтому грудь разработали до бесценных капель, которые кормили меня первые дни.

Чёрный, тощий скелет – это я! Весу всего на два килограмма. Отец, забирая нас из роддома, тоже не скрывал своего недовольства и, взглянув на меня, сразу спросил у мамы, в кого я такая, ведь в его роду не было ни смуглых, ни черноволосых. Мамина семья, напротив, не отрицала брюнетов, но смуглыми не хвастали, помня о краснолицых предках – с румянцем во всё лицо, как мой дед Миша и бабушка Лиза, его крепкая, ладная жена. Дискуссии утихли, когда моя кожа побелела, а с годами становилась всё светлее, за что бабушка ласково звала меня «бледной поганкой». Мои волосы, к сожалению, не посветлели, блондинкой я не стала, но и брюнеткой не осталась. Русоволосая, сероглазая, обычная…

Отец привёз нас из больницы в дедов дом и тем же ходом уехал в свою деревню. Начиналась самая горячая пора – уборочная, заготовка кормов, подготовка к зимне – стойловому периоду, ведь отец работал в колхозе. Дел было невпроворот, и времени на меня не оставалось. Это, несомненно, злило моих бабушку и деда, особенно из-за того, что внучка до сих пор оставалась без имени.

…Прошёл месяц с момента моего рождения, а в загсе меня так и не оформили. Рассматривались варианты: Света, Лена, Таня. Однако имя Таня сразу отверг дед, которому оно не нравилось. «В моём доме двух Тань не будет!» – заявил он маме. Дело в том, что с нами проживала его свекровь, то есть моя прабабушка, что добавляло напряжения. В итоге выбрали между Светой и Леной, но мама колебалась. В самый напряжённый момент, когда терпение бабушки и деда иссякало, отец вернулся и объявил, что я буду Ладой. Возражение были сразу, но тут отец не побоялся вступить в спор с бабушкой и дедом и имя мне отстоял, на этом его родительская миссия и исполнилась…. Свидетельство о рождении получили 29 сентября в день рождение деда. Были семейные посиделки.

Дед Миша – любовь навсегда!

Мы с дедом Мишей были неразлучны, и каждую минуту, как рабочую, так и домашнюю, он проводил со мной. Вместе мы катались по округе на его красном запорожце, а его магазины стали моими вторыми домами, ведь дед работал товароведом в райпо, сопровождал товары до места назначения.

Дома мы читали газеты, слушали радионовости и делали утреннюю зарядку. Я с интересом наблюдала, как он варит завариху для свиньи в печке-прачке на улице. Животинка жила во хлеве с восьмью курицами и двумя петухами. Я всегда проверяла гнёзда и с нетерпением ждала, когда мне приготовят яичницу из свежих яиц.

Особенно мне нравились выходные, когда мы ездили в церковь в соседнее село. Бабушка молилась и исповедовалась, приобщая и меня. Дед редко заходил в храм, предпочитая подождать на улице или отлучиться в магазины. Я же сидела на скамейке, скучая, не зная, как молиться, не понимая слов певчих, теряясь в свете множества свечей. Я целовала тёплое стекло икон, ставила свечку, иногда шепча: "Господи, помоги!" В чем – не знала, но верила, что Он всё видит и слышит.

В храме, возведённом в честь иконы Казанской Божьей матери, куда мы ездили на воскресную службу, меня тайком крестили, когда я ещё была совсем крохой. Дедушка с бабушкой тихонько свозили меня в церковь на таинство, пряча от чужих глаз. В те годы политика партии не одобряла эти религиозные экспансии. А ещё ранее храмы разрушались, иконы ломались, а святотатства были делом обыденным. Наш главный храм в посёлке, величественный Троицкий, не пощадили – его снесли до фундамента. Смельчаки, сбрасывали кресты с куполов и сжигали святыни. Иконы использовали, как разделочные доски, на них резали мясо, тут же варили похлёбку. И, казалось, ничто не могло их остановить в этом адском безумстве…

Однако Казанский храм, словно форт, выстоял – его двери не закрывались даже тогда, когда богослужения проводились на паперти. С приходом перестройки люди снова начали смело посещать церкви, и храм в честь иконы Казанской Божьей Матери стал местом паломничества. С бабушкой и дедом мы ездили в это село не только ради веры, но, и чтобы навещать бедных родственников. Бедными, это их дед, называл, потому что жили люди очень скромно. Старушка Раиса, потерявшая супруга, выглядела жалко, её большие глаза говорили о вечной скорби. Я думала, что она плакала каждую ночь, проклиная свою судьбу, а глубокие тени под глазами вызывали во мне детское сочувствие.

Деревня называлась Мелеханы, где доживала одинокая Раиса. Улица, заросшая травой, вмещала лишь несколько домов. Как она приходилась нам родней, я так и не узнала, но уверена, что это через бабушку. Дед, порой с язвительной ноткой, упоминал о Раисе в разговорах, словно намекал бабушке на то, что ее родственники нищие, а он – благодетель, снабжающий их провизией. Эта язвительность была чем-то иным, о чем знали только они вдвоем.

Раиса никогда не угощала нас, да и в дом не звала. Постоим рядом с домом, поболтаем, бабушка подаст продукты в корзине – и уедем. А вот к нам Раиса наведывалась часто: бабушка кормила её, поила и спать ложила. Помню, как они сидели за прядением шерсти, вспоминая родню. О, как жаль, что я ничего из тех разговоров не запомнила!

Казанское село было моим любимым местом для отдыха. Дорога туда и обратно занимала уйму времени – чем длиннее путь, тем лучше. Я обожала длинные поездки, наблюдая за бескрайними полями и пастбищами в окно машины. Бабушка радостно подбадривала: «Смотри, мумки!» Я повторяла: – Мумки! -льнула к стеклу, пыталась сосчитать коров или разглядеть пастуха. Думала, вдруг отец. Да, отец пастушил и видела я его редко. Да и бабушка с дедом его в гости не ждали, я чувствовала эту скрытую неприязнь к моему родителю. Почему они так к нему относились было для меня не ясно. И почему-то я никогда не решалась спросить об этом.

Мы жили с мамой в дедовом доме, а отец оставался в деревне у своих. Эта разлука не вызывала у меня грусти, ведь я получала достаточно любви и поддержки, и не ощущала недостатка в отцовских чувствах. Дедушка заменял мне отца, даря тепло и заботу.

Лишь позже, когда я ступила на порог школы, меня душило беспокойство из-за своей семейной ситуации. Постепенно я осознала, что моя жизнь кардинально расходится с жизнью моих сверстников. Ужасная мысль о том, что многие воспринимают меня как сироту при живых родителях, приносила мне немалые страдания и горечь. Я ощущала себя неуютно и с тревожным волнением ждала вопросов: «Почему ты не живёшь с родителями?». Каждая беседа обостряла ту внутреннюю рану, которая, казалось, никогда не заживёт. Я стремилась скрыть свою боль, маскируя её под улыбкой, но в глубине души росло чувство одиночества и непринятия. Смятение становилось моим неизменным спутником, окрашивая серые будни отсутствием гармонии. Как сложно было провести границу между своим настоящим «я» и образом, который я пыталась вытянуть на поверхность, в надежде, что мне станет легче.

Но это были лишь будущие заботы; в ту пору меня не терзали мысли о своем происхождении. Я наслаждалась каждым мгновением, проведённым с мамой, дедом и бабушкой и больше мне никто не был нужен.

Порой мне приходилось слышать недовольство моих бабушки и деда по поводу выбора моей матери – моего отца, который, не был достоин её. А больше всего он был недостоин жить в нашей семье. Подробности их споров оставались в тени, не обретая ясности. Мама рассказывала, что отец всё же жил какое-то время в дедовом доме, но мирья не хватило ни с той, ни с другой стороны и отцу пришлось уехать в деревню.

Когда мне было пять лет, мой дед добился для мамы квартиры, чтобы нас расселить. Тогда же мой отец попытался воссоздать семью, но его желание в момент отбила язвительная Лизавета, моя бабушка. С сарказмом обрушила на незваного зятя слова, словно острыми ножами:

– А не пора ли тебе вернуться в свою деревню? На скотном дворе тебе место! – шипела она, когда пришла проведать нас.-Хорошо устроился на всём готовеньком! Палец о палец не ударил, а жить пришёл! Весь ремонт мы с дедом делали!

Первый раз отец не воспринял её всерьёз, решив, что тёща шутит, даже налил ей чаю, объясняя, что совершенно не знал, что нужна была помощь.

– Чаще надо интересоваться женой и дочкой, чтобы знать, в чём они нуждаются! -не унималась Лизавета

И бабушка не смирилась с ситуацией. В очередной раз, увидев отца в квартире, её терпение лопнуло. Схватив меня под мышку, она решительно заявила родителям:

– Я забираю Ладку, пока вы здесь возюкаетесь! У нас с дедом есть время, а твои ночные смены… кому ты её оставишь? Не ему же! Нечего дёргать ребёнка, ей скоро в школу!

После того, как меня забрала бабушка, отец не задержался с мамой и вскоре снова уехал в свою деревню. Мама осталась одна и всегда заглядывала к родителям, чтобы повидать меня, а затем возвращалась в свою квартиру. Порой я шла с ней и оставалась на ночь, но потом снова возвращалась к бабушке и деду.

В дедовом доме жила моя прабабушка Таня, мама бабушки Лизы, с которой мне особенно нравилось играть в прятки. Я забиралась к Тане на кровать, поскольку она была парализована и могла лишь сидеть или лежать, пряталась за её спину, а она, стуча ложкой по русской печке, стоящей прямо рядом с её постелью, изображала, как отправляется по соседским домам на поиски правнучки.

«Эй, есть кто дома? – звала она, – Ладка, к вам не приходила? Открывайте!» И тут же, сменив голос, себе и отвечала: «Нет у нас вашей Ладки!» – а я тихо хихикала за её спиной.

«А где она?» – с интересом спрашивала прабабушка у воображаемых соседей, а я лишь снова потихоньку смеясь, прислушивалась к монологам старушки:

«По чём мы знаем, где ваша внучка! У других спросите, идите к Колбиным!»

Так прабабушка «гуляла» по всем соседям нашей улицы, затем «отправлялась» в города к родственникам, без усталости разыскивая меня- беглянку. Мы «путешествовали» так, пока мне не становилось скучно или я не засыпала, и тогда она тихонечко ложилась рядом.

Ещё прабабушка Таня искренне пугалась жука, который «жил на моей правой ягодице». Когда я садилась на горшок, чтобы справить свои дела, она некошно орала на весь дом:

–Жук! Жук ползёт! Бейте жука! У Ладки, жук!

На её вопли мчалась Лиза, вертя меня, как куклу, в отчаянной попытке выявить, где скрывается это насекомое. Странно, но вместо страха я находила в этой неразберихе веселье, когда бабушка, щепетильно осматривая меня, искав пришельца.

– Да где хоть ты углядела этого жука? – злилась Лиза, натягивая мне штаны, но разговаривая с Таней

– Да вон на жопе чернеет – тыкала пальцем Таня в меня.

– Да это родинка, дура! Всполошила меня тоже, бегу, как угорелая! – кричала Лиза, облегчённо вздохнув и легонько хлопнув меня по попе:

– Пятно родимое такое, особенность такая у неё!

– Родимое пятно? – удивлялась Таня и немного помолчав добавляла: ну, счастливая значит…Родинок то много у неё, а это к счастью…А тут ещё такое огромное…

– Дай-то Бог! -заключала Лиза и уходила по своим делам, а я оставалась с Таней расспрашивая об этом счастье.

– Когда оно будет?

– Вырастешь и будет…

– А сколько мне лет будет? И почему оно не сейчас?

– Сейчас ты и так счастливая! Живёшь, не тужишь, все тебя любят и о тебе заботятся…А когда человек вырастает, он сам о себе заботится и это не всегда легко…

– Отец обо мне не заботится

– Ну, это ты не знаешь…Он может заботится и издалека

– Это как?

– Думает о тебе, желает мысленно всяких благ, молится…

– Разве он может молиться? Я думала, что молятся только женщины

– Мужская молитва она особенная…Мужчины ближе к Богу, ведь созданы по Его образу и подобию

– А почему тогда в храмах их почти нет?

– Ну, это вопрос к ним…

– Дед никогда в храм не заходит даже- стала я размышлять в слух

– Но деду это по работе не положено…Не надо ему, пока он на хороших должностях…Но в душе-то он всё равно Бога чувствует…Рано или поздно всех выводит дорога к храму, вере…

О прабабушке Татьяне мне известно немногое. У неё был муж, Алексей, который сгинул в лагерях, куда его сослали с началом раскулачивания богатых семей. В нашем доме эта тема была под запретом, и о ней не принято было говорить; информация о ней тщательно скрывалась. Лишь изредка у бабушки Лизы вырывалось в адрес деда: "Это ты виноват в том, что так произошло… Ты и твой Емеля." Тогда дед, ещё мальчонкой, помогал отцу в этом жестоком деле, раскулачивая зажиточных крестьян по деревням, в то время как Лиза происходила из состоятельной семьи. Как же она пошла за деда после такого -уму непостижимо! Но была война и стерпится слюбится про моих бабушку и деда, видимо

Прабабушка Таня умерла в августе, когда солнечные дни плавно уступали место осеннему дуновению. В моей памяти навсегда остался её гроб, где она лежала в коричневом платке, с кремовой кожей и закрытыми глазами. Она не походила на покойницу; один её глаз, слегка приоткрытый, словно ждал, чтобы его заметили. Ей положили пятаки на очи, но левый глаз не желал смыкаться на века.

– Бабка-то у вас выглядывает кого-то! – шептала соседка Валька Рыбакова, пришедшая прощаться с покойницей. – Поди, заберёт кого с собой… Это же была древняя примета: неприкрытые глаза покойников предвещали скорую утрату в семье. И действительно, прабабушка забрала с собой двух дальних родственников, ушедших из жизни в течение месяца после её смерти. Но, поскольку умершие были не близкими, наша семья пережила эту утрату спокойно, только подивились все, что приметы срабатывают.

Таня оставила за собой едва ощутимый след воспоминаний. Её отсутствие меня не расстроило, как и всех домочадцев. Не помню, чтобы кто-то ревел хотя бы у гроба…Татьяна ушла, словно её и не было в нашей семье-тихо и мирно… Я почувствовала потерю как легкий холодок, пронизывающий воздух. Каждое утро я вспоминала о ней, перебирала её вещи, в основном это были платки на голову разных рисунков и материй-тёплые зимние и лёгкие летние и думала, как ей живётся в другом мире. Ведь я знала, что люди попадают либо в рай, либо в ад и это тоже мне рассказывала прабабушка Татьяна.

Семья Туаевых

Очень я любила мамину старшую сестру, которая жила в Тюмени. Её дети, мои двоюродные братья, были старше меня на десять лет, и потому встречи с ними в доме деда остались в памяти слишком смутными. Зато тётя Аля с мужем часто приезжали, радуя меня роскошными платьями, привезёнными из города – они явно были куда интереснее тех, что можно было найти в нашем универмаге, единственном на всю округу.

Тётушка делилась со мной своими мечтами, причитая: «Как я хочу дочку, почему не родилась у меня дочь?»

–Ну, может и будет – отвечала я, но она лишь горько улыбалась в ответ.

У моей тёти участь не завидная: она ушла из жизни слишком рано, когда мне исполнилось двенадцать. Рак груди, несмотря на операцию, не оставил ей шансов. Бабушка рассказывала, что метастазы остались и разошлись по всему телу… На похороны ездила лишь бабушка, а мне во сне явилась тётя Аля, поведав, что добралась на новое место. Я видела её в комнате с разными сундуками, где хранились ковры и всякое добро и лишь одно тётушку огорчало: муж нашёл другую. Вскоре Рафик снова женился, и связь с ним оборвалась. Старший сын тёти Али и Рафика, Евгений, стал приезжать в дедов дом частенько.

Евгений мне нравился, он был симпатичный и модный парень. От него веяло дорогим парфюмом и женщинами, которых он менял, как перчатки.