Глава 1. Муха и зеркало

Темнота была не черной, а серой. Цвета больничных стен. Она пахла карболкой и вареной капустой. И ещё — страхом. Чужим, липким страхом, который въелся в облупившуюся масляную краску.

Антон стоял у окна в коридоре и курил, стряхивая пепел в пустую консервную банку, приспособленную под пепельницу. Санитарка уже два раза шикала на него, но он лишь молча показывал ей средний палец. Ему было плевать. Сегодня утром врач сказал, что ему осталось. Недели, может быть, две. Не больше.

Он смотрел на муху.

Обычная жирная муха билась в оконное стекло. Она жужжала отчаянно, зло, как маленький мотор, который вот-вот перегреется. За стеклом был ноябрь, мокрая грязь и облезлые деревья, но муха рвалась туда, на свободу, не понимая, что стекло — это граница. Антон понимал её. Он тоже бился головой об эту жизнь, пока жизнь не сказала ему: «Хватит. Выхода нет».

Врач был лысеющим мужичком в запотевших очках. Он мялся, перекладывал бумажки и говорил какими-то канцелярскими, мёртвыми словами.

— Опухоль неоперабельна. Метастазы пошли в ствол мозга... Мы можем предложить паллиативную терапию. Обезболивающие.

— Паллиативную... — Антон попробовал слово на вкус. Оно скрипело на зубах, как песок. — Это когда просто ждёшь, да, док?

Врач поправил очки и не ответил. Антон встал. Он был высокий, жилистый, широкоплечий. В свои двадцать пять он уже хлебнул лиха: армия, драки, попытка заниматься бизнесом в лихие девяностые, которая провалилась в тартарары.

Бокс. В юношестве он подавал надежды. Тренер говорил: «У тебя удар — пушка, но ты псих, Брест. Ты не думаешь». Сейчас эта пушка, его тело, предало его. В голове, в самой сердцевине мозга, засела чужая, враждебная жизнь, которая пожирала его изнутри.

— Ясно, — сказал Антон и вышел из кабинета.

Он дошёл до туалета. Дёргал ржавую ручку, пока она не поддалась. Внутри пахло хлоркой и мочой. Антон посмотрел на себя в зеркало. Трещина пересекала стекло наискосок, деля его лицо пополам. Левая половина — ещё молодой парень с дерзким прищуром и трёхдневной щетиной. Правая — уставший старик с красными прожилками в глазах.

— Значит, так, да? — спросил он у своего отражения. Отражение молчало. И тогда Антон ударил. Он бил не ладонью, а кулаком, с оттягом, вкладывая всю злость, которая скопилась за эти дни.

Зеркало лопнуло с противным хрустом. Осколки брызнули в раковину, на пол, на его больничную пижаму. Кровь потекла по костяшкам пальцев, горячая, почти чёрная в тусклом свете лампочки. Он смотрел, как она капает на белый кафель, и чувствовал странное облегчение. Боль отрезвляла. Боль возвращала в реальность.

Дверь туалета распахнулась. На пороге стояла медсестра Зинаида Петровна, грузная женщина с усталым лицом.

— Брест! Ты что творишь?! Ты же мне всех больных перепугаешь! — закричала она, увидев кровь. — Опять?

— Уже всё, — спокойно ответил Антон, обматывая руку вафельным полотенцем, висевшим на крючке. — Уже не перепугаю.

Он отодвинул её плечом и пошёл по коридору. В палату идти не хотелось. Там было ещё двое стариков, которые кашляли и пахли старостью. Ему нужно было подумать. Нет, не подумать. Ему нужно было почувствовать что-то ещё, кроме этой тупой, звериной тоски. Неужели это всё? Армия, драки, попытки встать на ноги в этой проклятой стране, где всё рушилось, — и вот так глупо сдохнуть на больничной койке под капельницей?

Он сунул здоровую руку в карман пижамы и нащупал там смятую пачку «Беломора». Спичек не было. Чёрт. Он подошёл к окну в конце коридора. Та самая муха всё ещё жужжала, но уже тише, обессилев.

— Не пускают? — раздался тихий, ломкий голос за спиной.

Антон обернулся.

Это была девушка. Худая, почти прозрачная, с большими серыми глазами на бледном лице. Волосы, русые с рыжеватым отливом, были собраны в жидкий хвостик. На ней была такая же, как на всех, синяя больничная пижама, которая висела на ней, как на вешалке. Она стояла, прислонившись к стене, и смотрела не на Антона, а на муху.

— Не пускают, — хмыкнул Антон. — Стекло, бля.

Девушка не вздрогнула от мата. Она вообще, казалось, была где-то не здесь.

— У неё крылышко надломано, — сказала она задумчиво. — Видите? Левое. Она уже не улетит. Просто бьётся по привычке.

Антон пригляделся. Действительно, крыло мухи было как-то неестественно вывернуто.

— Вы энтомолог? — спросил он с усмешкой.

— Нет, — она наконец перевела взгляд на него. — Я Катя. Просто я давно лежу, делать нечего. Наблюдаю.

— Антон.

Он заметил, что его бинт на руке пропитался кровью и начал капать на пол. Катя тоже это заметила.

— У вас кровь.

— Ерунда. Кожу содрал.

— Вы из окна выпасть хотели? Или с кем-то уже подрались?

Антон рассмеялся. Смех вышел хриплым, лающим, но это был первый смех за несколько недель.

— С зеркалом. Оно мне не понравилось.

— Понимаю, — Катя слабо улыбнулась. — Я тоже иногда хочу разбить зеркало. Но у меня нет сил.

Повисла пауза.

Это была та самая пауза, когда два человека, обречённых на смерть, узнают друг друга. Им не нужны долгие объяснения. У Кати были такие же круги под глазами, такая же прозрачная, «больничная» кожа. Она не спрашивала, какой у него диагноз. Она и так всё знала.

— Хотите курить? — спросил Антон. — Правда, спичек нет.

— У меня есть, — Катя вытащила из кармана коробок. — Только давайте отойдём в то крыло, где ремонт. Там никого.

Они медленно пошли по коридору. Антон держал раненую руку на весу. Шлёпанцы хлюпали по линолеуму. В крыле, где шёл ремонт, пахло штукатуркой и краской. Они сели на подоконник у открытой форточки. Холодный ноябрьский ветер врывался внутрь, но им было плевать. Антон прикурил две папиросы и одну протянул Кате. Она взяла, но закашлялась с первой же затяжки.

— Не умеешь? — спросил он.

— Надо учиться, — ответила она, вытирая выступившие слёзы. — Пока есть время.

— Время, — повторил Антон. — Смешное слово. Раньше его было много, и я его бездарно тратил. А теперь...

— А теперь каждая минута — как золотой песок сквозь пальцы, — закончила за него Катя. — У меня саркома. Кости гниют. Врачи говорят — месяц, может, два. Но я думаю, что меньше. Я уже чувствую, как она ползёт по позвоночнику.

Она говорила об этом буднично, словно рассказывала о погоде. Антон вдруг почувствовал укол совести. Он тут разбивает зеркала и жалеет себя, а эта девчонка, которая легче ветра, говорит о своей гниющей плоти так, словно это просто неприятность.

— У меня опухоль в башке, — сказал он, затягиваясь. — Обещают, что откажут ноги, потом руки, потом я забуду, как дышать. Весело, да?

— Весело, — согласилась Катя. — Мы с вами — два сапога пара. Смертники-смертнички.

Она в последний раз затянулась, обожглась и выбросила окурок в форточку.

— А у вас есть мечта? — спросила она вдруг. — Такая... глупая. Детская. О чём вы жалеете?

Антон задумался.

— Я хотел бате мотоцикл купить. «Урал» с коляской. У него когда-то был такой, но он его продал, чтобы меня в секцию бокса отдать. Он у меня механик. Старый уже, больной. Мечтал прокатиться с ветерком.

Он усмехнулся.

— А вы? — он впервые перешёл на «вы» не из вежливости, а потому что почувствовал к этой хрупкой фигурке странное уважение.

— Я? Я хочу увидеть море, — Катя посмотрела в темноту за окном. — Не Финский залив, где вода серая и кусачая. А настоящее. Чёрное море. Чтобы теплое. Чтобы волны. И чтобы я зашла в воду в красном платье и поплыла. Глупо, да?

— Глупо, — согласился Антон. — Но красиво.

В коридоре зажглись лампы дневного света, зажужжали. Где-то далеко зазвенел звонок — отбой.

— Пора в палаты, — вздохнула Катя. — А то Зинаида Петровна будет кричать.

Она спрыгнула с подоконника и пошатнулась от слабости. Антон машинально подхватил её за локоть. Её кожа была прохладной и сухой. Она не отдернула руку.

— Спасибо, — прошептала Катя.

— За что? За кровь или за курево? — попытался отшутиться Антон.

— За то, что не смотрите на меня с жалостью. Все смотрят с жалостью. Родители, врачи, санитарки. А вы — как на живого человека.

Она повернулась и медленно пошла по коридору в сторону женского отделения. Её тень металась по стенам. Антон смотрел ей вслед. В голове, там, где засела опухоль, что-то пульсировало. Не боль. Мысль.

Он подошёл к окну, где всё ещё билась муха. Резким движением распахнул раму. Холодный ветер ворвался в коридор. Муха, почувствовав поток воздуха, рванулась и исчезла в ночи. Улетела.

Антон захлопнул окно. Ему вдруг стало легко. Очень легко. Словно он сам только что проломил невидимое стекло.

Глава 2. Открытка с пальмами

Утро в женской палате № 3 начиналось не с солнца. Солнце в эту сторону выходило только летом, да и то ненадолго. Сейчас, в ноябре, окно просто залипало серой, влажной мглой, сквозь которую едва пробивался свет уличного фонаря. Воздух был спёртым, многослойным: внизу — запах хлорки от недавней уборки, выше — въевшийся дух лекарств и старческих тел.

Катя проснулась от знакомой, ноющей боли в тазу. Она открыла глаза не сразу. Сначала прислушалась. Боль была похожа на тупое сверло, которое медленно, сантиметр за сантиметром, ввинчивается в кость. Сегодня она обосновалась в левом бедре. Вчера был позвоночник. Катя уже научилась отличать «географию» своей болезни. Саркома Юинга — так это называлось. Красивое имя для уродливой смерти.

Она медленно повернула голову на подушке. Рядом, на соседней койке, спала баба Нюра, её бессменная соседка вот уже две недели. Баба Нюра была древней, как мир, и почти ничего не соображала. Она то кричала по ночам, зовя давно умершего мужа, то лежала неподвижно, глядя в потолок выцветшими глазами. Сегодня она дышала тихо, с присвистом. Рот приоткрыт, в уголке губ запеклась белая полоска. Катя в который раз подумала: «Доживу ли я до её возраста?» — и в который раз сама себе ответила: «Нет. Не доживу».

Она села на кровати. Движение отозвалось новой вспышкой боли. Катя закусила губу, чтобы не застонать, и свесила ноги. Пол был ледяным. Тапки куда-то запропастились. Она нашла их под кроватью — старые, стоптанные, ещё вологодские. Привезённые матерью.

При мысли о матери внутри что-то сжалось. Вчера был день передачи: мать приезжала из Вологды, стояла под окнами больницы с пакетом передачки и плакала. Катя видела её сквозь стекло: маленькая, суетливая женщина в пуховом платке, которая всю жизнь пыталась её ото всего защитить, а в итоге — не защитила от самого главного. В пакете были яблоки, творог в баночке и новый флакон валерьянки. И ещё — губная помада. Мать купила её «на выписку», веря, что выписка будет.

Катя достала из тумбочки эту помаду. Тюбик был дешёвый, польский, с запахом малины. Цвет — ярко-алый, вызывающий. Такой она никогда в жизни не красилась. Дома мать говорила: «Красятся только гулящие». А теперь — купила. Катя отвинтила колпачок, поднесла помаду к лицу, но передумала. Положила обратно. Не сейчас. Может быть, никогда.

Из-под стопки старых рецептов и больничных талонов она вытащила свой дневник. Вернее, то, что служило ей дневником, — мятый обрывок кардиограммы, на обратной стороне которого она писала огрызком карандаша. Писать было трудно: бумага скользила, карандаш крошился. Но это было единственное место, где она могла быть честной.

«Сегодня боль в бедре. Сильная. Врачи говорят — надо колоть морфий, но я боюсь. Боюсь привыкнуть. Боюсь, что перестану быть собой и превращусь в растение, как баба Нюра. Я хочу помнить. Я хочу чувствовать. Даже если это боль.

Вчера я познакомилась с одним парнем. Антон. Он разбил зеркало в туалете и порезал руку. Глупый, смешной, злой. У него опухоль в голове. Он единственный, кто не смотрит на меня как на покойника. Когда он матерился и курил в форточку, я вдруг почувствовала, что я ещё жива. Удивительно.»

Она отложила кардиограмму и снова залезла в тумбочку. Там, на самом дне, под кипой никому не нужных справок, лежало её главное сокровище. Открытка. Старая, потёртая на сгибах, с выцветшими красками. На лицевой стороне было море. Не серое, балтийское, а ярко-бирюзовое, с белой пеной прибоя и тремя пальмами на переднем плане. Пальмы склонялись к воде, словно хотели напиться. На обороте было написано чернильной ручкой, давно, ещё до Катиного рождения: «Дорогая Люба! Поздравляю с Международным женским днём! Желаю счастья и мирного неба. Привет из Сочи!»

Катя не знала, кто такая Люба. Она нашла эту открытку, когда ей было семь лет. Они с матерью ходили на почту платить за квартиру, и открытка валялась на полу — видимо, выпала из чьего-то конверта. Мать хотела выбросить её, сказала: «Мусор». Но Катя подобрала и спрятала в карман пальто. С тех пор открытка жила у неё. Она была её окном в другую жизнь.

В Вологде, где Катя выросла, моря не было. Там было бесконечное бледное небо, серые пятиэтажки и запах сырости от реки с труднопроизносимым названием. В детстве Катя мечтала, что когда-нибудь она приедет в этот город с открытки, снимет туфли, зайдёт босиком в прибой и почувствует, как тёплая вода ласкает ступни. Она даже придумывала себе имя — не Катя, а Катрин. И чтобы обязательно в красном платье.

Красное платье. В её гардеробе не было ничего красного. Только серое, коричневое, чёрное. Всё практичное, немаркое, на вырост. Мать откладывала деньги «на чёрный день» и говорила: «Сначала институт, потом замуж, потом семья. Некогда о тряпках думать». И Катя не думала. Она окончила школу с золотой медалью, поступила в пединститут на филфак, но на третьем курсе её начала беспокоить нога. Сначала думали — ушиб. Потом — артрит. А потом... потом была Москва, онкологический центр, бесконечные обследования, и вот это слово. Саркома. Звучит как имя древнеримской богини. Богини, которая пожирает свои жертвы изнутри.

Катя погладила открытку пальцами. Бумага была тёплой, почти живой. Ей вдруг отчаянно захотелось увидеть море. Не через год, не через месяц. Сейчас. Немедленно. Чтобы почувствовать соль на губах и ветер в волосах. Хотя бы раз.

— Дочка... пить... — прошелестело с соседней койки.

Катя вздрогнула и спрятала открытку. Баба Нюра проснулась и смотрела на неё мутными глазами.

— Пить... — повторила она, облизывая сухие губы.

— Сейчас, баб Нюр, — Катя встала, превозмогая боль в бедре, и подошла к графину. Руки дрожали, вода пролилась на тумбочку. Она поднесла стакан к губам старухи. Та пила жадно, захлёбываясь, и вода стекала по подбородку на застиранную ночную рубашку.

— Спаси тебя Бог, — прошамкала баба Нюра. — Красивая ты. И добрая. Зачем тебе это?