Повесть «Забитый свет»

Автор: М.В. Морок

Философско-психологическая драма в восемнадцати главах

Глава 1. Повседневность

Дом Леона стоял там, где дорога, устав от своего пыльного пути, затихала и делалась тропинкой, а тропинка — песчаным берегом. Дальше лежало море. Оно было здесь не такое, как на юге, — спокойное, серовато-стальное, и потому казалось очень старым, как будто помнило все паруса, что прошли над ним за сотни лет.

По утрам над водой стоял туман. Он поднимался медленно, как дым от остывающих печей, и в этом тумане тонул дальний берег, и тонули чайки, и тонули звуки — даже скрип колодезного журавля в посёлке доносился сюда приглушённо, словно сквозь вату. Потом туман редел, и из него, как из воды, выходили сначала крыши, потом тополя, потом само солнце — бледное, октябрьское, доброе без всякого жара.

Леон жил один. Ему было под сорок, и ранняя седина — узкая прядь над левым виском — осталась у него с тех лет, о которых он не рассказывал даже старому Акиму, хотя Аким умел молчать так, что возле него рассказывали всё.

Дом был старый, бревенчатый, пахнущий смолой, сухими грибами и яблоками, которые Леон каждый год раскладывал по подоконникам на просушку. Яблоки эти — мелкие, кисловатые, дички — росли на трёх деревьях за огородом. Кто-то посадил их давным-давно, и давно уже не было в живых того человека, а яблоки всё родились, и ветер всё ронял их в мокрую траву, и трава пахла ими по вечерам горько и чисто.

Утро Леона начиналось одинаково, и в этой одинаковости не было скуки — было то, что бывает в старых часах: размеренный ход, которого никто не слышит, но от которого всё держится. Он топил печь, и печь пела низко и протяжно, как поёт на ветру телеграфный провод. Он пил чай из глиняной кружки с отбитой ручкой — кружка была из его прежней, горевшей жизни, и он не сменил её на новую, потому что вещь, пережившая человека, становится его роднёй. Потом выходил на веранду и садился у окна.

Дни его не были похожи один на другой, и всё-таки были похожи все до единого — так похожи, как похожи волны: у всякой свой гребень и своя пора, а вода одна. По хозяйству Леон правил ровно столько, сколько требовалось, чтобы дом не взял его в руки запустения: колол дрова впрок, поправлял плетень за огородом, ходил в лес за сушняком, а осенью собирал грибы в корзину, купленную ещё в прежней, горевшей жизни, — корзина, как и кружка, была его роднёй. Были у него и свои мелкие обряды, которых он никому не открывал просто потому, что открывать было некому: по четвергам он чистил трубу, по воскресеньям перечитывал две-три страницы старой книги, читанной десятки раз, — не ради смысла, а ради того дыхания, каким дышит знакомая страница; а по вечерам, перед сном, обходил дом и притрагивался ладонью к стенам — как притрагиваются к живому, чтобы не забыть, что он жив.

Город изредка давал о себе знать письмами. Письма эти писались к нему по инерции, человеком, который уже не существовал: ведомости, уведомления, приглашения на собрания, куда Леон не поехал бы ни за какое золото. Читал он их бегло, как читают объявление о потерянной вещи, которую давно перестали искать, — и откладывал в ящик, где лежал и его прежний паспорт, помятый на углу стола. Иногда, выйдя вечером на берег, он вспоминал, как стоял когда-то среди людей и говорил им что-то нужное им или ненужное — уже не разбиралось, — и как в нём самом тогда стоял шум; и шум этот, был так же беззвучен, как бывают беззвучны наши самые громкие голоса, когда мы произносим их внутри.

Про свою внутреннюю запруду Леон думал так, как думают о хорошо сработанной вещи: с удовлетворением работника и без мысли о том, что у всякой вещи есть вторая её сторона, которой не видно, пока вещь стоит. Он был доволен собой тихо, без самолюбования, — а тем пуще был доволен, ибо доволен был не славой и не прибылью, а покоем, который есть самое тихое и самое настойчивое из наших владений: он никогда не хвастается и никогда не отдаёт, а только ждёт своего часа, лежа в человеке, как вода в колодце ждёт весны. Весна не заставила себя ждать. Только шла она не снаружи.

С веранды было видно море на весь его простор. И Леон смотрел на него подолгу — не потому, что нечего было делать, а потому что смотреть на воду было единственным занятием, которое ничего не требовало взамен. Море не просило. Море не ждало. Оно дышало, и всё.

Бывало и другое, чему он не находил имени. Иногда, сидя на веранде неподвижно, он чувствовал между лопаток необъяснимое тепло — не жар, а именно тепло, ровное, как будто кто-то стоял у него за спиной и дышал. Оборачивался — за спиною были стена, старый календарь и вечер. Ум объяснял это одиночеством: у одиноких, говорил ум, бывают и такие побочные ощущения, как бывает звон в ушах и пятна перед глазами. Леон соглашался и снова поворачивался к морю. Замечу только, господа, что солнце в эти часы стояло спереди, а тепло было всё-таки позади; но наблюдений, не нужных для выживания, ум не производит — он откладывает их в самый дальний ящик, а ящик этот открывается не скоро.

Прошлое Леона — сгоревшая работа, тихо рассыпавшийся брак, зима, когда он не мог встать по утрам и потолок над ним смотрел в него так пристально, что хотелось отвернуться, — всё это осталось где-то за тем туманом, что каждое утро вставал над водой. Он не рассказывал о том времени. Не из скрытности, а потому что рассказывать было нечем: не было ни событий, ни слов — было только долгое, тягучее, как зимняя ночь, движение сквозь самого себя, когда человек идёт на дне своей души и не знает, есть ли там берег. Берег нашёлся. Но как он выглядел — Леон и сам сказать не мог. Просто однажды он перестал тонуть и начал дышать.

А как нашёлся тот берег — об этом Леон не рассказывал никому; да и рассказать было нечем, кроме слова, которого у него тогда ещё не было. А было вот что.

Город он покинул не из-за какой-то особенной беды — беды все уже были перечислены: сгоревшая служба, тихо рассыпавшийся брак, — а от шума. Не уличного: уличный шум человек умеет не слушать, он течёт мимо, как вода мимо столба. Шум шёл изнутри, из самой середины его, где не было ни дна, ни стен, — и оттого всё в нём гудело разом, и спать в этом гуде было нельзя, и жить в нём было нельзя, а только помирать понемногу, что он и делал, исправно, по всем правилам.

Приехал он к морю в конце декабря, когда всё лежало в снегу и море было чёрное, тяжёлое, глотавшее звёзды одну за другой. И на этой чёрной воде, в одну из ночей, навалился на него окончательно груз — груз погнездившихся внутри самого сердца и души человеческих страстей. Самое жуткое было не в них, а в том, что до той ночи он их либо не видел, либо трусливо не хотел замечать: они копились на дне, пока он бежал по кругу служб, разговоров и ожиданий, думая, что просто живёт, как все живут. Теперь же они все выросли перед ним глухой, непреодолимой стеной. Гордыня, гнев, уныние, похоть, зависть, страх, обида — они больше не прятались; они встали в ряд, как зеркало с семью отражениями его самого, и он смотрел в это безжалостное стекло и впервые в жизни видел себя без притворства, без масок и без дешёвого обмана, — и в каждом отражении кривилась его собственная избитая душа.

Ум, испугавшись этого зрелища, бросился искать выхода, как бросается человек из комнаты, где загорелся пол, — и нашёл. И идею эту, показавшуюся ему спасительною и на семь лет сделавшуюся его истиной, изобрёл он, глядя на чёрную, поглощающую звёзды воду: отречься. Отсечь от себя всё живое — ожидания, желания, страхи, ненависть, любовь, — перегородить в себе все воды плотиною и стать каменным, как валуны под ногами, чтобы ни одно отражение больше не могло причинить боли. Он назвал это потом тишиной и покоем и был уверен, что нашёл берег.

Он не знал тогда — и долго ещё не будет знать, — что строит не берег, а запруду; и что вода, перекрытая в человеке, не кончается, а мутнеет и ждёт. Море же его не обманывало — оно ничего и не обещало; в его вечном волнении, которое пойдёт и тогда, когда от человеческих мыслей не останется и следа, был великий, холодный покой природы, и ум Леона присвоил этот покой себе, как присваивают чужой дом: вошёл, закрыл дверь и сидит в темноте, пока не стемнеет совсем.

И в этой каменной тишине он действительно перестал тонуть. Только плавать он уже не умел: он стоял на дне, и дно было твёрдое.

С той поры внутри него стало просторно. Это трудно объяснить тому, кто не бывал в пустом храме после службы: там тихо, и тишина эта не пустая, а полная — полная света, пыли в косых столбах солнца и какого-то особенного, отзвучавшего покоя. Так и внутри Леона. Ему ничего не было нужно — ни славы, ни денег, ни даже компании. И в этом «ничего не нужно» было столько простора, что иногда он сам удивлялся: как это он жил раньше среди тесноты желаний и не задыхался.

По субботам в посёлок приходил автобус из города. Люди выгружались у сельпо — шумные, торопливые, с авоськами и узлами, — и посёлок на несколько часов делался другим: горланили голоса, звенели кастрюли, кто-то ссорился из-за цены на сало, кто-то ловил на бегу последнюю машину до райцентра. Леон сидел на веранде и смотрел на эту суету без усмешки, без превосходства — только с тем чувством, которое трудно назвать жалостью, потому что жалость стоит над человеком, а Леон чувствовал снизу, изнутри, как жжёт ладони огонь в чужом доме.

Люди эти казались ему очень усталыми. Не телом — телом они были моложе его. Усталостью какой-то другой, глубинной, той, что копится не от работы, а от ожиданий, обид и страха, и не унимается ни в отпуске, ни во сне. Он видел эту усталость в том, как они торопились, сами не зная куда, в том, как резко говорили друг с другом, в том, как ни один из них ни разу за всё лето не постоял у воды молча, просто постоял.

Леон молчал. Ему ничего не было нужно — и потому молчать было легко и честно. Он знал только одно: где-то там, за туманом, за городами, за разговорами, у людей болит то же самое, что болело у него. И где-то в нём самом, под этой тихой, просторной, полной тишиной, лежало знание, как перестать болеть, — знание безмолвное, как дно моря.

Пока оно лежало так и молчало.

А крыша над верандой мерно считала каплями осеннее время. Кап. Пауза. Кап.

И море дышало, и всё было так. Так, капля за каплей, и шло время — до самого конца сентября.

Сентябрь уходил с берега так, как уходят на войну юноши: спеша, торжественно и не оглядываясь. Дожди делались длиннее, туманы — гуще, и по утрам море приходило к берегу уже не стальное, а оловянное, и в нём отражалось небо так тяжело, будто небо это было из свинца. Яблоки в тот год уродились кислые, как всякая запоздалая ягода; Леон сушил их на окнах, и по вечерам по всему дому стоял этот горький, честный запах — запах осени, которая ничего не обещает и потому не обманывает никогда.

Ничего не предвещало ему того, что через несколько дней, через одну-единую ночь, в посёлке объявится человек, от которого он, не зная того, начнёт отсчитывать всё остальное. Море дышало. Печь пела. Часы — не на стене, а в нём самом — шли размеренно, в такт каплям с крыши. Так дремлет человек на веранде в тихий день, и небо над ним чисто, — а небо уже завело за горизонт тучу, которая через час скажет своё слово. Наука о том, что тишина бывает затишьем, даётся человеку не из книг, а задним числом; и наука эта, подобно всякому хорошему счёту, оплачивается всегда из своего кармана.