В морском прибое беспокойном, в песке пустынном и нестройном и в женском теле непристойном отрады не нашли мы. Беспечную забыли трезвость, воспели смерть, воспели мерзость, воспоминанье мним как дерзость, за то мы и палимы.

А. Введенский. "Элегия".

Михаил Корин

За то и палимы
Повесть

В морском прибое беспокойном, в песке пустынном и нестройном и в женском теле непристойном отрады не нашли мы. Беспечную забыли трезвость, воспели смерть, воспели мерзость, воспоминанье мним как дерзость, за то мы и палимы.

А. Введенский. "Элегия".

Глава 1

Игорь

Игорь спал увлеченно и тяжко, как работал. Жарким летним днем на поле изобретает он из старых брошенных запчастей сенокосилку. От жары, от умственных и физических усилий пот собирается каплями и стекает. Ему страшно хочется обтереться, но руки грязные, и чистой тряпки нет; хочется пить, а нечего.

Сенокосилка почти готова, когда он слышит, как кто-то за спиною окликает его, будто издали, потом трясет за плечи.

Внезапно ойкнув, Игорь просыпается и видит недовольное лицо Регины.

– Вставай, дурень. Мокрый-то какой! Ну прям с сенокоса!

– А ты откуда знаешь? – Игорь искренне изумился и сел в постели. Волосы разметались и колечками прилипли ко лбу и шее, капли пота стекали по животу, круглому, как у Будды. Он покрутил головой, обеими пятернями пригладил голову и встал. Начался очередной день.

Выродок. Для всей семьи он безусловно таковым был. Не соблюдал постов и праздников, не почитал старших. Но времена уже не так строги, что прежде и заслужить такое звание надо было постараться. Игорь, однако ничуть не старался. Все у него катилось, как ком с горы, само собою.

Бабка Мария как-то, глядя своим кривеньким зрячим глазом и вцепившись лапкой в пуговицу на его куртке, чтоб не улизнул, прошелестела ему:

– Беда, беда, что одной дорогой не хочешь идти.

И выпустила пуговицу, а пострела уже нет. Отбежав, Игорь оглянулся: старуха сидела неподвижно, будто ничего и не было. И вокруг никого. Он перевел дух. Почему-то показалось невыносимым, если бы кто подслушал.

С этого дня и на всю жизнь, и неосознанно поначалу Игорь знал, кто он, и уже не боялся осуждений.

Ком катился дальше лихо и весело, набирая вес и силу. Лилька приехала к ним в городок, где каждый знал насквозь каждого; и семью его знал, и родственников, и предков до третьего колена, самое малое. Одним словом, это до жути раздражало свежего человека. Лилька приехала, и что-то в городке всколыхнулось. Дело было в ней: за гастролершей кое-что числили в прошлом и не забыли, и потом два года в училище, да еще вдали от папы и мамы не исправили ее вольных устремлений.

Она была своя и чужая в то же время. Подруга с нею уж точно была чужая.

Несомненно, что именно эти причины разбудили в Игоре дремавший инстинкт. Лилька старше – ничего, тем сильнее его влечет. Он знал ее хорошо…Три года назад ее еще школьницей вынесли вместе с хахалем вдвоем на носилках и сразу на"скорую". Их застукала ее мать, и у нее зажало.

На другой день об этом знали все и она уехала.

Игорь страшно желал именно ее, а в таких случаях он не спорил с собою.Главный козырь – плавки с секретом, и именно пара у него были. И на эти плавки он в основном и рассчитывал. А eщё на Витьку Рубцова. Он необходим – двое на двое.

И в решающий момент, когда девицы в подаренных плавках залезли в воду, через мост двинулась рота солдат. Купальщицы сунулись было из воды на песок и обнаружили, что плавок нет. Они должным образом растаяли, что гарантировала фирма. С моста – взрыв восторга, парни на берегу в замечательном настроении обозревали тем временем растерянных подруг.Те спаслись в воде, но вскоре дело уладилось тем приятным образом, как на это рассчитывал Игорь.

Через неделю Витька повез его к друзьям во Львов, и там они впервые сыграли в "тарелочку".Когда Игорь вошел в полутемную комнату , где, каждая на своей тарелке, стояли "телки" нагишом, он почувствовал в себе дикаря. Потом было сладостное безумство, швыряние денег. Домой они ехали "пустыми".

Друзья наловчились делать свистульки для детей и появились деньги. Потом собрали знакомых девчонок посмелее и объяснили правила игры. Те хором: а деньги?!. Увидев, убедившись, что все в порядке, девчонки согласились. Это случилось в июле. К середине августа в городке разразился скандал: двое забеременели и рассказали родителям.

Игорь с Витей уехали из родных пенатов в мореходку, где был недобор.

* * *

Регина… опять эти сплетни на кухне, эти склоки то с тем, то с другим… Это ему надо?Но как сделать так, чтобы она знала меру? Он-то сам знает? Они оба безудержны во многом: в работе, за столом, в постели. Держать ее в стороне от дел он никак не сумеет и не хочет. Она ему нужна как опора, но вот только если бы не проявляла свой бабий норов!

На фабрике и так неспокойно. Надо осторожнее с теми и этими. Нет, этот мир ненадолго, но пока он нужен. Нужно собрать людей, научить работать, сделать план и тогда легче будет ладить с директором.

Чует он, Коваленко с Ивановым и прочими подведут. И пусть подводят. Но не сейчас, через месяц-другой. Как они все вкруг него хороводили, когда он только присматривался к фабрике и директору. Мы тебе все, только запусти производство. А куда его только не приглашали!

– Алло. Я вас слушаю. (Ага, торопишь, директор! Ну, а как с бабками?) А сколько вы заплатите за изделие? Что людям сказать? Ну если так, люди работать будут. Днем ли, ночью – это уже наше дело. Все. Сейчас еду.

Регина! Я еду на фабрику.

Регина

Поехал! Пусть повоюет с директором и его шайкой. Пусть унижается, клянчит. А потом как план им сделает, так дулю под нос получит. Сколько раз так было! Ведь говорила дурню: не торопись, Игорь, не подходи сразу к человеку с добром, пока его не знаешь. Люди – они ведь все больше г…Это только последние годы ты ко мне прислушиваешься. А что было-то? Чуть заговорю по делу – заорет, шмотанет, что под руку подвернется, об пол. Псих! Ладно, – думаю, – а выйдет-то по-моему. И выходило. И каждый раз после этого смотрел как побитая собака.

Ведь говорила ему: не связывайся ты с этой задрипанной фабрикой. Получится и здесь, как я говорю: высушат там нас своим планом, вытрясут из него все, что им надо, а потом выживут. Он ведь на полторы сотни не согласится, да я и сама первая уйду. У меня-то работа всегда есть.

Обед приготовлю, Мишку в школу отправлю и шить сяду. Дарье надо к Новому году платье, Глушачихе – через неделю, Анне Михайловне – через пару недель.

– Мама, ну что ты делаешь? Ну зачем тебе столько? Что? Что ты говоришь? Да? А не слипнется у тебя? Наложи вот в эту кружку да садись перед телевизором.

Боже мой! Лопнет скоро от жратвы, ведьма старая! И пихает, и напихивает в себя…Всю жизнь жадничала, кусок для родных детей жалела, а теперь вот жрёт так, что до туалета только успевает добежать. Каждую неделю расстройство! И говорить бесполезно.

Звонят. Это Галка из школы.

– Мишка, иди обедать.

Ну что, отучилась? Сколько двоек? Двоек сколько принесла? А? Что мне твоя физкультура? Тебе экзамен по математике сдавать. Кому письмо? От Сережки что ль? Давай сюда. Мишка, садись ешь! Отстань от меня, я читаю.

– Так, так… Галка, слышь, что пишет Серега-то? Скучаю, говорит, больше всех по Галке.

– Ну чего канючишь? Вон второе в сковородке. Галка, иди обедать.

* * *

В детстве она не делала различий между собою и мальчишками, позднее солдатами. Эти светлые волосы никогда не знали бантов, крепкое стройное тело не знало праздничных платьев, рюшей и прочего. Глаза ее всегда созерцали одни только однотипные дома военных городков, казармы, людей в хаки вокруг, все больше молодых и здоровых. Они ходили, делали упражнения, бегали, и Регина частенько с ними на равных, даже в столовой с солдатами ела.

Мир ведь прост! Я состою из тела, моих мыслей в нем, и есть тела вокруг, тоже с мыслями. Они больше и сильнее – вот и все. Бантики и платьица – все глупость и смех! Девчонки даже прыгнуть как надо не умеют! А если уж они слабы и неумехи, то за бантики презирать надо! Подрасту, стану большой и сильной, как папа, буду приказывать солдатам и ругать их.

Думая в таком роде Регина тщательно перечисляла все известные ей ругательства, сделав устрашающее лицо и выпятив грудь.

Шофер в колхозе, пустивший ее за руль смеха ради, округлив глаза, выпалил: Ну, девчонка, ну, молодец! "Бой-девка", с этой кличкой она вернулась в школу, в десятый класс из колхоза, где месяц крутила баранку, ругалась на равных с шоферами, копалась в моторе вся в масле, дралась, если надо, в ответ на сальности.

По возвращении домой отец долго вертел ее, грубо поворачивая перед собой так и эдак, улыбнулся и, вздохнув, сказал: Да, девка, жениха тебе надо. Она, задохнувшись, почувствовала, что краснеет и, вырвавшись из его рук, шмыгнула в свою комнату под громовой хохот. Но разговор имел нежданное продолжение – отец в приказной манере привел ее в ателье и там заказал ей "самое лучшее и самое модное".

После того Регина стала замечать мужские взгляды, стала придумывать себе прически, забегала в парикмахерскую и даже немного научилась кокетству. На новогодний бал она явилась в том отцовском платье и поразила всех. С этого вечера началась злосчастная история ее жизни с Савельевым.

Тогда он показался ей сильным – она уважала только силу, изворотливым – презирала побежденных, наконец, он был "не такой как все" – вот крайне убедительная в юности формулировка!

* * *

А слезы все текут… О чем только ни думала до свадьбы: гарнитуры, тряпки, путешествие вдвоем, только не о том, что Савельев окажется мразью. Так и надо дуре! Отец-то, что говорил? Ведь просил: подумай.

Как омерзителен он пьяный! Особенно, когда лезет. Ведь надо же гадине именно тогда приставать, когда сопли распустил?! Что же остается делать, как не отбиваться? Вот и получаю каждую неделю трепку, да не одну. А как залезет пьяный – тьфу – так бы размазала по стене, как клопа.

И ребенка своего же не жаль – орет как резаный… Ну что ты с ним сделаешь? Словом, не проймешь, убить его – одна дорога! А там пусть судят! Оправдаюсь. Соседи все уже знают.

Грохот в двери. Регина сжалась, мгновенно втянув голову в плечи. За дверью рев: Регина, открой! Она быстро открыла и дверь распахнулась. На пороге шатающийся Савельев. Мать моя! Рубаха-то новая вся рваная, и сам будто свинья, в луже, небось, извалялся! А морда-то! Били, сразу видно. Только теперь добра не жди.

– Чего, жена, пялишься? Не нравлюсь я тебе? Вижу, не любишь меня, стерва. Что молчишь, отвечай! Не любишь?

– Не люблю!

– А б…! Смерти мне желаешь?! Хочешь чтоб кончили меня?! Кого ждала? Отвечай!..

– Хоть бы ты сгинул, гад!!

– А-а-а!! Ссу-ка-а!