© Текст, Ишков М., 2025

Сталкер-зазнайка
Метафантастический роман

Часть I
Сталкер-зазнайка

Знание никогда не приходит через примеры или рассказы о том, как делают это другие. Так, созерцание гор не равнозначно восхождению на них.

А. Горбовский «Тайная власть»

Глава 1

Что значит проснуться в холодном поту, я до конца проинтуировал, когда после аварии патрульного звездолета и полной потери сознания, очнувшись, обнаружил перед собой Дон Кихота.

Почему именно Дон Кихота, ответить не могу – видно, где-то в памяти (а память у меня о-го-го – петабайты!) что-то щелкнуло, замкнулось. Пытаясь отползти от склонившегося надо мной «человека», я перепугался не столько оттого, что надо мной склонился «человек», а именно Дон Кихот.

С «человеком» я еще как-нибудь совладал, а вот с рыцарем печального образа – извините. Я на пятой точке, помогая себе локтями, попытался дать деру. Через несколько метров остановился, и остановил меня на удивление абсолютный ужас, отразившийся на лице аборигена.

Абориген протянул ко мне руки и взмолился.

– Достопочтенный сеньор, я не имел в виду…

Это обращение окончательно добило меня. Я лег на спину, закрыл глаза и сдался – ешьте меня, ребята. Терзайте плоть, впивайтесь клыками, только смотрите, клыки не обломайте. Во-первых, я невкусный, во-вторых, у меня плоти с гулькин нос, в-третьих, дайте мне только прийти в себя, и мы еще посмотрим, кто из нас достопочтенный сеньор, а кто профессиональный сталкер.

Я не привык много брать на себя, но в космической пехоте вряд ли найдется с десяток таких, как я, мастеров ближнего боя и умельцев маскировки.

Вспомнив о маскировке, в ту же наносекунду я приобрел вид натурального камня. Сам хитро глянул на опешившего идальго.

Тот обернулся и голосом полным отчаяния воскликнул.

– Санчо, верный Санчо! Взгляни, до какой степени в этой округе распоясались демоны. Только я хотел помочь несчастному созданию, как они утащили его.

«Несчастное создание» – это, по-видимому, я.

Мне стало обидно. Если кого-то из нас и можно назвать несчастным, то, скорее всего, этого долговязого старикашку в нелепом шлеме, напоминающем донышко примитивного звездолета. В этот момент память подсказала, шлем называется «тазик брадобрея», и этот придурок, так отчаянно переживавший за меня, попавшего в лапы демонов, посчитал его лучшей защитой от всякой напасти, как то: холодного оружия, бластера, деформатора потока времени и прочей механической дребедени, которой увлекались предки.

Старик вскинул руку – по-видимому, собрался осенить меня крестным знамением. Я посчитал, что такого рода жесты опасности не представляют, и вновь явился очам пламенного борца со злом.

Тот даже не удивился. Глаза его вспыхнули. Он указал на меня и воскликнул (опять воскликнул! Интересно, нормальным голосом он способен говорить?).

– Санчо, Санчо! Ты полюбуйся, какое чудо сотворил животворящий крест!

Затем чучело с тазиком на голове обратилось ко мне.

– Тебе нужна помощь, нелепое создание? Если ты нуждаешься в защите, я готов помочь тебе, но при одном условии. Ты, спасенный и отдохнувший, отправишься в Тобоссу и возвестишь прекрасной Дульсинее, что славный рыцарь Дон Кихот готов совершить еще тысячу подвигов во славу этой достопочтенной дамы. Ты передашь ей розу…

Он с неожиданным прагматизмом обратился к брылястому толстяку, стоявшему поодаль и державшему на поводке осла.

– Санчо, как насчет роз?

Я растерялся – память подсказала «осла», на самом деле животное скорее напоминало небольшого динозавра.

В голове всплыло – «все смешалось в доме Облонских». Комом к горлу подступила обида. Если после катастрофы я угодил в сумасшедший дом, это не значит, что осликов – любимых мною животных – можно смешивать с тупыми и упрямыми рептилоидами, способными только жрать, ухать и прыгать на месте.

Санчо, лысоватый, в грязной рубахе, прикрытой суконным жилетом, в коротких штанишках, внизу, под коленями, застегнутыми на пуговицы, в ответ выразился на вполне сносном русском мате. Выразился в том смысле, что видал он эти розы, это путешествие, это чудовище – он указал на меня, – в том месте, попасть в которое я уже не надеялся. Слишком далеко была назначенная мне синклитом подруга. Впрочем, я не жалуюсь, мне, собственно, не очень-то и хотелось. Все можно обделать самому – тяп-ляп и маленький юнус готов.

Но какова встреча! Тут тебе и литературные герои, и ясное оранжевое небо, и тазик парикмахера на голове, и прочие нелепости, которые, я успел убедиться в этом, никак нельзя отнести к виртуальной реальности. Как, например, искренняя вера в силу крестного знамения и простонародный жаргон верного оруженосца.

Между тем рыцарь с тазиком на голове и в помятой кирасе вовсе не оскорбился. Он провозгласил.

– К сожалению, чужеземец, дьяволы похитили у нас букет благоухающих цветов, так что тебе придется на словах объяснить прекрасной даме, что ты, побежденный мною великан, навсегда уверовал в Господа нашего Иисуса Христа. Осененный святым крестом ты вмиг усвоил простую истину: Бог есть любовь, злоба – угодье дьявола. Не забудь добавить, что ты готов служить праведному делу до конца жизни.

– Это неопределенно долго, благородный рыцарь, – ответил я, и Санчо, вновь прибегая к междометийному мусору, отметил.

– Ба, да он по-нашему вякает! Откуда ты, великан, великан, великанище? Чай, небось, с какой-нибудь паршивой и нищей звезды? Примчался на свадьбу нашего герцога Хуана Анатольевича с благородной Марыськой?

– А что, – заинтересовался я, – у вас здесь свадьба намечается?

– Ха-ха! – воскликнул рыцарь. – Ты, незнакомец невиданного роста, посмел назвать свадьбой священный обряд торжественного бракосочетания благороднейшего из благородных и благороднейшей из благородных…

– Да будет вам, ваше сиятельство, – поморщился Санчо. – Что вы каждый раз «торжественный и благородный». Скажите прямо, на свадьбу не пригласили, вот вы и горюете. Надеетесь такой подвиг совершить, чтобы слава о нем прошла по всей Руси великой, и содрогнулся б в ней всякий стар и млад. И гордый внук славян, и ныне дикий… А этот чистый Гулливер, что взять с гулливеров!

Я не удержался и сел на землю. Стало обидно: не такой я дылда, чтобы обзывать меня подобным гнусным образом. Я был выше Дон Кихота всего на две головы. Однако смутить рыцаря оказалось не так-то просто. Он смерил оруженосца кротким взглядом и приказал.

– Помолчи, крестьянин!

– Что вы все крестьянин да крестьянин! – возмутился Санчо и с некоторой даже угрозой добавил. – Вам всего три минуты осталось в благородных ходить. А впрочем, дай-ка сюда…

Он подошел, снял с головы рыцаря тазик и водрузил его себе на голову.

Дон Кихот кратко, но выразительно выругался.

Я, пытавшийся встать с земли, снова сел на покрытую высохшей травой почву.

В это время откуда-то сбоку вынырнул велосипедист – как это я не засек его появления?! – и окликнул славного идальго.

– Эй, Кихот из Ламанчи! Кончай подвиги и дуй на свадьбу.

– Это что, приглашение? – внезапно посуровев, поинтересовался долговязый.

– Да. Там состоится рыцарский турнир, так что почини копье.

Я невольно обратил внимание на копье, которое мой нежданный собеседник сжимал правой рукой. Ближе к наконечнику древко было перетянуто проволокой, а на самой деревяшке обозначилась трещина. Эта проволока – вполне нормальная железная проволока – добила меня окончательно. Я погрузился в самопознание.

Самопознание – работа трудная, требующая терпения и некоторого навыка. Навык связан с освоением моего личного звездолета, умением в совершенстве владеть его немалыми возможностями, а также с поиском профессионально опробованной программы, с помощью которой можно изучить детальное состояние всех членов моего действительно немалого тела, всех нейро- и биоцепей, всех позитронных связей, арсенала, мыслительных способностей, материнской платы, устройств ввода и вывода – одним словом, работа трудная, требующая творческого подхода.

Это вам не тяп-ляп!

Например, совершить скачок длиной в десяток световых лет большого ума не требуется, а чтобы познать самого себя требуется особая жилка, возвышенное состояние ума, вдохновение, наконец…

…я сидел на земле, раздвинув нижние конечности и, глядя окрест, помаргивал. Ошибки не было – реальность, открывшаяся мне в задрипанном уголке Галактики, возле малоизвестной звезды альфа Прометея являлась первичной, ядреной, плотной на вкус и на цвет, насыщенной красками, пронизанной плодотворным излучением местного светила.

Одним словом, это была быль, и эта быль была хороша, как, впрочем, и представители местной флоры или фауны – кто их разберет! – Дон Кихот, Санчо, а также умчавшийся по проселку велосипедист.

Теперь я обратил внимание на проселок. Тут-то меня и ожгло – дорога была явно искусственного происхождения – профилирована, вписана в окружающие холмы, колеи были искусно размыты, лужи откровенно живописны, как может быть живописна вторая реальность, когда к ее созданию приложит руку мастер. Другими словами – эти придурки, изображавшие моих предков-землян, напялившие самые нелепые в галактике наряды, являются аборигенами по определению, но мир вокруг них воссоздан то ли их руками, или по воле некоего сталкера, или сталкеров, устроивших здесь, в обиталище этих очень похожих на землян аборигенов, пикничок на обочине. Вопрос: зачем этим продвинутым надо было прокладывать сельский проселок в местах, вполне отдаленных от родных краев? Зачем наряжать аборигенов в дурацкие наряды и устраивать представление, достойное обанкротившегося сумасшедшего дома?

Хороши вопросики?

То-то.

Я отрешился от дурных мыслей и спросил:

– А мне нельзя на свадьбу?

Дон Кихот и Санчо Панса переглянулись, и крестьянин крикнул вслед весело крутившему педали велосипедисту.

– Эй, Автандил, можно мы с собой верзилу прихватим?

Велосипедист остановился, опираясь на одну ногу, повернулся и крикнул.

– На вашу ответственность.

Санчо и Дон Кихот горячо заспорили.

Я, откровенно говоря, слышал все их тайные переговоры, но проявил деликатность и отключил яснослышание (автоматическое чтение мыслей). Из их горячего спора, пересыпанного не вполне рыцарскими, а то и вовсе не рыцарскими выражениями, до меня донеслось единственное, смущавшее их обстоятельство. Подозрение вызывал мой русский язык. Где и как я выучил его, владею ли русским в достаточной мере, чтобы, будучи представленным Хуану Анатольевичу не оскорбил его утонченный слух какой-нибудь скабрезностью или, что еще хуже, неуместным словоупотреблением, или, что не дай Бог, грубейшим нарушением грамматических правил.

Их спор становился громче. Мне это надоело – в смысле ждать – и я позволил себе польстить любителям отечественной словесности.

– Я стихи знаю, – сообщил я им радостное известие.

Оба откровенно скуксились.

– Какие? – кисло поинтересовался Санчо.

– А какие нужно. Я их много знаю. Правда, давно не читал (если, между нами, я их со школы не читал, сглотнул в память и всех дел).

– Пушкина знаешь? – скривился крестьянин с медным тазиком на голове.

– «Конька-горбунка»? – воскликнул я.

Туземцы переглянулись. Дон Кихот вежливо уточнил.

– «Конька-горбунка» написал Ершов.