Текст публикуется в авторской редакции

© М. Богатов, 2023

© Русский Гулливер, издание, 2023

© Центр современной литературы, 2023

* * *

Нужно почувствовать себя дома в мире других людей, чтобы перейти от исповеди к объективному эстетическому созерцанию, от вопросов о смысле и от смысловых исканий к прекрасной данности мира. Нужно понять, что все положительно ценные определения данности мира, все самоценные закрепления мирской наличности имеют оправданно-завершимого другого своим героем: о другом сложены все сюжеты, написаны все произведения, пролиты все слезы, ему поставлены все памятники, только другими наполнены все кладбища, только его знает, помнит и воссоздает продуктивная память, чтобы и моя память предмета, мира и жизни стала художественной. Только в мире других возможно эстетическое, сюжетное, самоценное движение – движение в прошлом, которое ценно помимо будущего, в котором прощены все обязательства и долги и все надежды оставлены. Художественный интерес – внесмысловой интерес к принципиально завершенной жизни. Нужно отойти от себя, чтобы освободить героя для свободного сюжетного движения в мире…

Михаил Бахтин

Предлог

Я хорошо её помню, я запомнил Её на всю свою жизнь. И если бы у меня была возможность передать эту память по какой-то надежной и внимательной традиции, я бы непременно это сделал. Но все традиции умирают вместе со мною, умирают от своей молодости. Молодость губительна – этому я тоже научился у Неё. Но как передать эти шершавые, стершиеся по углам кирпичи, эти ржавые петли давно не открываемых ворот, эту увядшую и пожелтевшую траву, уже проросшую на протоптанной когда-то тысячами ног дороге? Такие дороги никогда не были тропами – это сразу дороги, которые и гибнут себе под стать. Это не передаётся, да и вряд ли это кто-нибудь возьмёт.

Я пришёл к Скотобойне тогда, когда она уже была просто заброшенным зданием без окон посреди бескрайней и пустынной степи. Вокруг не было ни души, ни тела – только Она, влекущая к себе своею отчужденностью. Мне говорили, что я ошибся и нашёл вовсе не ту Скотобойню. Потому что в ту до сих пор стоят, в той до сих пор исчезают. Может быть.

Почему-то не хочется с этим спорить – мне достаточно того, что я видел. А видел я совсем немного, но и того хватило. Если это не та Скотобойня, то, всё же, это здание, которое я видел, вовсе не было развалившимся, и, в другие времена вполне ещё могло бы стать Ею. Но, как и всё бывшее, эта Скотобойня ещё хранила следы присутствия – уже не живая, но ещё одухотворенная. Да, я точно почувствовал дыхание времени, которое остановилось, времени, которого уже не было. Время Скотобойни распалось на безвременные мгновения, которые незримо проносились мимо меня, стоящего рядом. Скотобойня хранила свое время шёпотом. Само время здесь стало шёпотом.

И в этом шёпоте я не мог расслышать ни слова – только намеки на никогда уже невыговоренные фразы. Да я и не хотел ничего у Неё выспрашивать, мне было достаточно того, что я присел рядом на жёсткую траву и просто молчал, глядя на Её стены. И именно этот покорёженный забор, во многих местах уже просто лежащий на земле, именно эта некогда белая стена, ставшая серо-жёлтой от частого ветра и редких дождей, именно эти широкие ржавые и навсегда закрытые ворота – всё это молчало, и это молчание выдало мне сегодняшнюю тайну Скотобойни. Здесь нечего исследовать, здесь незачем восстанавливать события ради какой-то истории Всеобщей Скотобойни. Это просто памятник, отпечаток гигантского следа того великана прошлого, о котором достаточно знать, что он здесь был и что теперь его здесь нет. Скотобойня хранит в своих стенах ответ на вопрос: а вернётся ли этот великан сюда когда-нибудь вновь?

Этого вопроса нет и быть не может для того, кто видел хотя бы то немногое, будучи, как и я, возле Неё. Но даже отсутствия этого вопроса не сможет передать та традиция, которая сама скоро бесследно исчезнет.

1. Сон

Александру снился странный сон.

Он куда-то неторопливо брёл по улице большого города, озираясь по сторонам с видом праздного человека. Но в то же самое время он прекрасно осознавал, что торопится. Куда именно ему надо торопиться, он не помнил, но был уверен – достаточно только ускорить шаг, как ноги сами принесут его к нетерпеливо ждущей цели. Но он почему-то не ускорял шага, по-прежнему продолжая свое праздное шествие. В то же время, он чувствовал в себе избыток сил – благодаря им он мог бы бежать по этому городу во много раз быстрее, но он просто шёл, глазея по сторонам. Сам город, впрочем, выглядел довольно странно, отчего всё здесь было интересно – высокие дома, твёрдые улицы, отсутствие ветра, фонари… Понять какое сейчас время суток было практически невозможно, но во сне это ничуть не удивляло; казалось нормальным, что внизу, между домами, вечер; вверху, где светлело небо – день. Впрочем, была ещё и ночь, но она пряталась в узких проулках, пересекавших улицу, по которой шёл Александр. Но удивительнее всего было обилие людей. Они были повсюду – впереди, позади, по бокам; они двигались в разные стороны, кто-то медленнее, кто-то быстрее, нисколько не смущаясь того, что обгоняют идущих рядом. Самого Александра обгоняли больше всего; наверное, потому в этом сне было столько спин, быстро удаляющихся к горизонту. Горизонта этого Александр разглядеть не мог; улица, по которой он шёл, дугообразно тянулась по городу, напоминая огромную подкову, брошенную сверху, не оставлявшую просвета ни спереди, ни сзади – одни дома, переулки, люди.

Но привлекали внимание Александра не те, что появлялись сзади и уходили вперёд, вовсе нет. Интересны были другие, обратные, идущие навстречу. Александр считал их свободными, от них прямо-таки веяло свободой, но почему же они шли обратно? Что делать им там, позади? Александр хотел говорить встречным, что сзади нет ничего хорошего, что именно потому он сам идёт в обратную сторону, а если бы там что-то и было, то он, Александр, это наверняка бы заметил и не пропустил мимо. И он, при каждом встречном, готов был выкрикивать: “Стой! Послушай меня!”, но запах свободы, коим веяло от идущих назад, замораживал Александру дыхание, сжимая глотку мёртвой хваткой. И Александр молча шёл дальше, задыхаясь от чужой свободы, но, все же, уверенный в своей правоте.

Город был чрезвычайно плотным; город сопротивлялся, и это сопротивление довлело над Александром. Это был сон, но сон этот был настоящим. Самое что ни наесть настоящее окружило этот сон, сдавило его что есть сил – и, в конце концов, овладело им. Александр точно знал, что это ещё не конец, наоборот – всё только начинается.

Дождя на улице не было, но виделось всё вокруг через какие-то капли, будто Александр был в очках с залитыми водою стёклами. Странно, он никогда не носил очков, подумалось ему, тогда он поднял руку к лицу и – действительно – ощутил на носу тяжелую оправу. В недоумении он сорвал её с носа и швырнул в сторону. Раздался звон разбитого стекла, но видеть лучше он не стал – по-прежнему капли, но теперь уже без надежды от них когда-нибудь избавиться. Окружающие, по-видимому, ничего в зрении Александра не замечали; они проходили мимо с деловитым видом, даже не догадываясь, что Александр спит, а они ему снятся. По их виду, наоборот, казалось, что они призывают Александра проснуться и ускорить шаг. А если уж ему так нравится спать, то пусть спит себе на здоровье, только не мешается под ногами.

Может быть, потому Александр вскоре прижался к стене огромного дома и шёл, далее уже не осмеливаясь ступить обратно на середину дороги. И может быть, поэтому он свернул в следующий же переулок, пересекавший эту огромную городскую дугу. Хотя, вернее всего, дело было в ином. Оказавшись на пустынной улице, Александр вновь вспомнил, что очень торопится – наверное, его путь и должен был проходить именно здесь. Тут было намного спокойнее; спокойствие это придавалось полным отсутствием людей. Их отсутствие можно было почувствовать и ощутить на своей коже – настолько контрастно изменился город в этом месте. Внешне он был всё тем же – те же дома, уходящие неведомо куда ввысь, та же плотная земля, нисколько не проминавшаяся от того, что на неё ступаешь. Пожалуй, стало только многим темнее, но и это было нормально, поскольку та, прежняя улица была освещена чрезмерно; именно чрезмерным назвал бы Александр освещение, в свете которого становилось неясным время суток. Здесь же всё встало на свои места и стало ясно окончательно: сейчас ночь. Александр удалялся в этот мрак, но зрение его становилось всё лучше и лучше; теперь, в этой темноте, он прекрасно видел с предельной чёткостью окружающее его. И когда, по-видимому, тьма совсем окружила его, и неестественный свет, падающий с большой улицы в этот переулок вовсе отступил, Александр вновь обрёл зрение. Отныне – и это ему казалось также нормальным в этом сне – отныне он чувствовал в себе уверенность.

Переулок поглотил вошедшего в него; он даровал зрение идущему, несмотря на свою тьму, предоставляя человеку самому теперь решать – как распорядиться этим даром. Александр покорно шагал вперёд; может быть, он даже ускорил шаг, полагаясь на появившуюся уверенность в своих силах. Вокруг не было никого и ничего, кроме гигантских домов, но и те стояли к Александру спиною, не осмеливаясь выставить в эту забытую всеми улочку свои двери и даже окна первых этажей. Бетон по сторонам словно гнал Александра, не позволяя ему заинтересовываться какими-либо мелочами. И всё же Александр заметил, что в городе неестественно сухо, будто здесь уже целую вечность не было дождя.

Он послушно перестал смотреть по сторонам, сожалея о том, что скоро всё кончится. Ему определенно не нравился этот сон, но здесь было хотя бы интересно, а переулок пророчил скорое прекращение всего происходящего. Потому Александр нисколько не удивился, что улица оказалась тупиком. Дом, завершающий эту дорогу, появился неожиданно. В отличии от бетонных городских гигантов, это был маленький деревянный дом – такие Александр помнил из снов про деревни. Да, это был маленький деревенский домик. Его скромные размеры всё же позволяли ему преградить улицу полностью, не оставляя даже щели, в которую Александр непременно бы протиснулся, лишь бы идти дальше. Но логика сна была иной, а потому необходимо было входить сюда – тем более, что дверь дома была приветливо приоткрыта. С другой стороны, эта приветливость походила во всём, скорее, на ловушку.

И Александр понял, что если он хочет продолжить сон, он может вернуться обратно, походить по городу, но, в итоге, он всё равно вернётся сюда, хотя бы для того, чтобы проснуться. И эта возможность возвращения согрела и успокоила его, и он смело шагнул на порог дома, даже не допуская мысли о том, что возможность эта, скорее всего, относится к ряду тех, о которых мы только думаем как о могущих быть для самоуверенности, а на самом деле – это миф, в который мы себя охотно запираем.

Над дверью было написано “Тупик”, что показалось вполне естественным, настолько естественным, что даже не стоило малярам беспокоиться о создании этой таблички. Но, скорее всего, этим малярам просто нечего было делать; они нарисовали на бесполезном куске картона эту надпись, а затем долго ходили в поисках места, куда эта надпись пришлась бы впору. Этот домик для подобной цели подходил лучше всего, они её сюда и приделали, даже не испросив у хозяев разрешения. И Александр теперь понял, что он зайдёт в этот дом, чтобы сообщить его жильцам о табличке, висящей над их дверью и только отпугивающей гостей. К тому же, было весьма интересно – откуда посреди города стоит такой дом. Александр был более чем уверен, что это тоже какое-то недоразумение; конечно, эту улочку нельзя было назвать совсем городской, но чтобы встретить на ней деревенский дом! – это уже слишком даже для спящего.

Александр прошёл в дверь и зачем-то закрыл её за собою. В коридоре, в котором он тут же очутился, было совсем темно; лишь из-под находящейся прямо ещё одной двери лился не очень яркий свет. Точнее, свет, должно быть, был ярким, но щель, чрез которую он пробивался, не давала ему возможности показать себя полностью.

Александр потянул на себя эту дверь, но она была закрыта. Он в недоумении попятился, полагая, что во сне произошла какая-то ошибка. Но решение тут же было найдено – он толкнул дверь. Так оно и было – дверь открывалась вовнутрь.

То, что он увидел, заставило его на миг позабыть о своем недоумении, о своих заготовленных заранее вопросах. Он оказался в небольшой комнате. Она, казалось, сплошь состояла из окон – будто совсем не было в ней стен, лишь прозрачные стекла, чрез которые лился настоящий дневной солнечный свет. Александра это чрезвычайно обрадовало, он даже засмеялся. И лишь немногим позже он заметил в комнате человека, сидевшего на корточках под большим окном сбоку. Так бывает во сне, что определить человека по внешности просто невозможно – его не видно, но лишь знаешь о его присутствии, а в этом присутствии знаешь и его самого. Так было и теперь – Александр не видел лица человека, но знал, что тот здесь сидит и смотрит на него. Ещё Александр знал, что этого человека он видит впервые, хотя давным-давно его знает, и знает лучше всех других. Сейчас сплетение этого всего в один парадокс нисколько не смущало Александра, и всё происходящее казалось не только естественным, но и долгожданным.

– Я тебя заждался. Почему ты опаздываешь? – спросил человек. Это был мужчина, почти старик.

– Да, я знаю, – спокойно ответил Александр, – Извини за опоздание. Так это ты меня ждешь?

– Да, я, – недовольно пробормотал человек и на секунду задумался, – А что, если бы ты знал раньше, что это – я, ты бы не стал так торопиться?

– Не знаю, – беззаботно пожал плечами Александр, – Может быть, и не стал бы. Так зачем же я тебе нужен?

Человек молчал, хотя не расслышать вопроса он не мог. Посчитав, что дело с опозданием, таким образом, исчерпано, Александр спросил:

– Почему на твоём доме висит “Тупик”? Ты бы поймал этих маляров и надрал бы им уши.

– О каких малярах ты говоришь? Я давно с ними поладил; они обещали повесить в следующий раз ещё что-нибудь, – ответил человек и устало опустил голову на руки.

– Так почему “Тупик”? – переспросил Александр.

– Потому что это – тупик, – спокойно ответил человек, – Будто бы ты сам этого не знаешь.

– Да, знаю, – вздохнул Александр, – Но почему же именно здесь?

– А где же ещё? – переспросил человек, – Не задавай глупых вопросов, лучше помолчи.

– Я знаю тебя, – сменил тему Александр, – Я хорошо тебя помню, но скажи мне сам – кто ты?