К СОВРЕМЕННОМУ ЧИТАТЕЛЮ

Мэри Шелли (1797–1851) вошла в историю как автор бессмертного «Франкенштейна», но её литературное наследие гораздо шире. Она была не просто женой великого поэта, но и одной из ключевых фигур британского романтизма. Урождённая Мэри Уолстонкрафт Годвин, она появилась на свет в семье, где интеллектуальная жизнь била ключом: её отцом был философ Уильям Годвин, а матерью — знаменитая феминистка Мэри Уолстонкрафт. Мать умерла вскоре после родов, и Мэри росла в атмосфере напряжённых литературных и философских исканий. В 1814 году она встретила Перси Биши Шелли и вскоре бежала с ним на континент, навсегда связав свою судьбу с этим блистательным поэтом.

Именно во время их совместной поездки в Швейцарию, на вилле Диодати, в кругу лорда Байрона, родился замысел «Франкенштейна». Опубликованный в 1818 году, этот роман стал не просто визитной карточкой писательницы, но и одним из самых влиятельных произведений мировой литературы, стоящим у истоков научной фантастики.

Однако «Франкенштейн» — лишь вершина айсберга. Вторым по значению романом Мэри Шелли, по единодушному признанию исследователей, является «Последний человек» (The Last Man, 1826). В России это произведение долгое время оставалось почти неизвестным, хотя сейчас оно начинает обретать своего читателя. В отличие от готического «Франкенштейна», это роман-апокалипсис, действие которого разворачивается в конце XXI века. Страшная эпидемия чумы уничтожает всё человечество, оставляя в живых лишь одного человека — Лайонела Верни, который ведёт свой трагический дневник.

Оба романа — «Франкенштейн» и «Последний человек» — не случайно стоят рядом. Исследователи часто говорят о них как о философской дилогии, посвящённой темам творения и разрушения. Если «Франкенштейн» — это история о том, как человек создаёт новую жизнь и становится творцом, то «Последний человек» — это хроника гибели всего человечества, своего рода надгробное слово уходящей цивилизации. «Франкенштейн» исследует ответственность творца перед своим созданием, а «Последний человек» — бессилие личности перед лицом безликой смерти и вселенского одиночества. В «Последнем человеке» больше политической сатиры, автобиографических мотивов и философской глубины.

Увы, современники не оценили этот смелый роман: критики встретили его в штыки, и он был почти забыт. Второе рождение «Последнего человека» состоялось лишь в 1960-х годах, когда исследователи заново открыли его пророческую силу и актуальность. Сегодня его считают одним из первых произведений постапокалиптической литературы, предвосхитившим целый жанр. В этом романе Мэри Шелли предстаёт перед нами не просто как талантливая рассказчица, но как глубокий философ, размышляющий о судьбах мира и месте человека во Вселенной — размышления, которые звучат сегодня более пронзительно, чем когда-либо.

Последний человек
Мэри Уолстонкрафт Шелли
ВВЕДЕНИЕ

В 1818 году я побывал в Неаполе. Восьмого декабря мы с товарищем переправились через залив к Баям — посмотреть на древности, что разбросаны по тамошним берегам. Вода стояла прозрачная, искристая, тихая; сквозь неё проглядывали обломки римских вилл, заросшие водорослями и на солнце отдающие алмазным блеском. Море было такое синее и чистое, что по нему вполне могла бы скользить Галатея в своей перламутровой колеснице, а Клеопатра охотнее выбрала бы его для своего волшебного корабля, чем Нил. Стояла зима, но воздух тянул ранней весной — мягкое тепло пробуждало в душе то безмятежное удовольствие, какое знакомо всякому, кто не торопится покинуть эти тихие бухты и залитые светом мысы.

Мы обошли так называемые Елисейские поля и Аверн, побродили среди руин храмов, терм и прочих знаменитых мест, а под конец добрались до мрачной пещеры Кумской сивиллы. Наши проводники-неаполитанцы несли пылающие факелы, и их красноватый, почти тусклый свет едва пробивал густую темноту подземных ходов — тьма наваливалась со всех сторон, жадно пожирая огонь. Мы прошли мимо естественной арки, ведущей во вторую галерею, и спросили, нельзя ли войти туда. Проводники показали на отражение факелов в воде, залившей пол, и пожали плечами, мол, сами видите; добавили, что это как раз ход к пещере сивиллы, но, к сожалению, он затоплен. Наше любопытство разгорелось, мы настояли на попытке. Как часто бывает, трудности на деле оказались меньше, чем казались: по обе стороны от мокрой тропы нашлась достаточно сухая земля, чтобы ступать. В конце концов мы добрались до большой пустой пещеры, и проводники заверили, что это и есть логово сивиллы. Мы разочаровались — однако осмотрели её старательно, точно голые каменные стены всё ещё хранили следы небесной посетительницы. С одной стороны зияло маленькое отверстие.

— Куда оно ведёт? — спросили мы. — Можно войти?

— Questo poi, no, — ответил проводник с диковатым лицом, державший факел. — Немного пройти можно, но никто туда не ходит.

— Всё равно попробую, — сказал мой спутник. — Может, там настоящая пещера. Идёшь со мной или побудешь здесь?

Я согласился. Проводники запротестовали: заговорили наперебой на своём неаполитанском наречии, которого мы почти не понимали, — толковали о призраках, об обвалах, о том, что проход для нас слишком узок, а внутри глубокая яма с водой, утонем. Мой друг оборвал их, выхватил факел у одного, и мы отправились вдвоём.

Сначала проход едва пропускал нас, потом становился всё уже и ниже, пришлось согнуться чуть не вдвое, но мы упорно лезли вперёд. Наконец мы выбрались в просторную полость, низкий свод поднялся; мы уже собирались поздравить себя с переменой, как сквозняк задул наш факел — и мы остались в полной темноте. Обычно проводники берут с собой трут и кресало, но у нас ничего не было, оставалось только возвращаться на ощупь. Мы обшарили расширившееся пространство, чтобы найти вход, и спустя время нам показалось, что мы на верном пути. Однако мы наткнулись на другой проход, который уходил вверх. Он оканчивался так же, как первый, но откуда-то — мы не могли понять — пробивался слабый, очень сомнительный свет. Глаза привыкли к этому полумраку, и мы заметили, что дальше прямого хода нет, однако по стене можно взобраться к низкой арке под потолком — там, судя по всему, путь становился легче, и оттуда, как мы теперь догадались, и шёл свет. С немалым трудом мы вскарабкались и вышли в другой проход, где света было больше; тот вёл к следующему подъёму, похожему на предыдущий.

После нескольких таких подъёмов — мы одолели их только благодаря упорству — мы добрались до широкой пещеры со сводчатым куполом. В середине потолка зияло отверстие, пропускавшее дневной свет, но оно заросло ежевикой и кустарником — они служили занавесью, смягчая яркость и придавая помещению торжественный, почти церковный оттенок. Пещера была просторной, почти круглой, у одной стены возвышался каменный выступ вроде греческого ложа. Единственным следом жизни здесь был совершенно белый скелет козы — видно, она не заметила дыры, когда паслась на холме, и рухнула вниз головой. С той поры, может, минули века; и пролом, что она проделала сверху, затянуло растительностью за много сотен лет.

В остальном пещера была завалена кучами листьев, обрывками коры и белым плёнчатым веществом, похожим на внутренность зелёного кукурузного початка, скрывающего ещё не созревшие зёрна. Мы устали от нашего пути и сели на каменное ложе; сверху доносились звон овечьих колокольчиков и перекликание пастушка.

Вдруг мой спутник поднял несколько разбросанных листьев и воскликнул: «Это пещера сивиллы! Это сивиллины листья!» Мы присмотрелись — все листья, кора и прочие предметы были исписаны письменами. И что удивило нас ещё больше — письмена эти были на разных языках: некоторые мой друг не узнал — древнехалдейский, египетские иероглифы, старые как пирамиды; а некоторые — на языках наших дней, английском и итальянском. При тусклом свете мы разобрали немного, но, судя по всему, они содержали пророчества, подробные описания совсем недавних событий; имена, теперь известные, но тогда ещё живые; и часто на тонких скудных страницах попадались восклицания — восторг или горе, победа или поражение. Это, без сомнения, была пещера сивиллы; не та, что описана у Вергилия, но весь этот край много раз сотрясали землетрясения и вулканы, так что изменения неудивительны, хотя следы разрушений давно стёрло время. Сохранились эти листья, вероятно, благодаря случаю, закрывшему устье пещеры, а густая растительность сделала единственное отверстие непроницаемым для бури.

Мы наспех выбрали те листья, что мог прочесть хоть кто-нибудь из нас, и, нагруженные добычей, распрощались с тусклой пещерой, пробившись назад к проводникам.

За всё время в Неаполе мы не раз возвращались в ту пещеру — иногда вдвоём, переплывая залив под солнцем, — и пополняли наше собрание. С тех пор, когда мирские дела не отвлекали и душевное состояние не мешало, я занимался расшифровкой этих священных остатков. Их смысл, чудесный и красноречивый, часто вознаграждал мои труды: утешал в горе и распалял воображение, унося его в бескрайние просторы природы и человеческого разума. Некоторое время я трудился не в одиночку; но то время прошло, и вместе с избранным, несравненным спутником я потерял и драгоценнейшую награду за наши труды —

Я думал показать тебе иной плод моих нежных листьев; и какое же свирепое светило позавидовало нам, мой благородный клад?

Теперь я предлагаю публике мои новейшие находки — эти хрупкие сивиллины страницы. Разрозненные и несвязные, какими они были, я вынужден был добавить связующие звенья и придать повествованию стройную форму. Но суть моя зиждется на истинах, заключённых в этих поэтических рапсодиях, и на том божественном озарении, что кумская дева получила с небес.

Я часто удивлялся предмету её стихов и английской одежде латинского поэта. Иногда мне казалось, что они, какими бы туманными и хаотичными ни были, обязаны своим теперешним видом мне, их расшифровщику. Словно мы отдали другому мастеру живописные кусочки, из которых составлена мозаичная копия Рафаэлева Преображения в соборе Святого Петра; он сложил бы их воедино, и очертания целого определил бы его собственный разум и талант. Без сомнения, листья Кумской сивиллы в моих руках претерпели искажения и утратили что-то от первоначальной свежести и совершенства. Моё единственное оправдание — в их изначальной непостижимости.

Эти труды скрасили долгие часы одиночества, унесли из мира, отвернувшего от меня своё некогда благосклонное лицо, в мир, горящий воображением и силой. Спросят мои читатели, как я мог находить утешение в повествовании о бедствиях и горестных переворотах? Это одна из тайн нашей природы, которая властвует надо мной безраздельно, и от её влияния я не могу уйти. Я признаюсь, что не остался равнодушен к ходу этой истории; некоторые её части, которые я добросовестно переписал из своих материалов, повергали меня в уныние, даже мучили. Но такова человеческая природа: волнение ума мне дорого, и воображение, что рисует бурю и землетрясение, а то и буйные, чреватые гибелью страсти человека, смягчало мои настоящие печали и бесконечные сожаления, облекая их в ту идеальность, которая отнимает у боли её смертоносное жало.

Едва ли я знаю, нужны ли эти извинения. Достоинства моей обработки и перевода должны решить, насколько хорошо я употребил время и свои несовершенные силы, придавая плоть и форму хрупким, истончившимся Листьям Сивиллы.